Истоки национализма - Каспар Хирши

Авентин в этом отрывке довольно точно следовал Эйнхарду[372]; он просто заменил «франкский» (Francicus) на «немецкий» и иногда добавлял «на немецкий манер» (auf teutsche monier), чтобы пояснить, что Карл Великий хотел своей одеждой сделать националистическое заявление.

Подобным образом он смешал и переиначил два анекдота Ноткера о том, как Карл Великий наказывал своих людей за ношение украшений и роскошной одежды. В одном рассказывалось о том, как его придворные рядились в прекрасные венецианские платья, а затем были вынуждены отправиться на охоту с императором, чтобы узнать о том, сколь практически бесполезны их новые наряды. Другой анекдот был о том, как его солдаты были одеты в «шелк, золото или серебро», а затем он упрекал их за то, что они, в случае гибели в бою, отдали бы «мирские блага врагу»[373]. Оба анекдота имели религиозный подтекст и призывали к презрению к мирским ценностям. На смену им пришел националистический призыв Авентина к культурной изоляции:

Германцы и франки, воевавшие вместе с итальянцами (Walhen) и французами, переняли их короткие, сшитые на заказ курточки и юбки. Когда император Карл Великий увидел это, он разгневался и вскричал: «О, вы, германцы и свободные франки, вы столь неосмотрительны и непостоянны! Это скверный знак, что вы перенимаете одежду тех, кого вы победили и с кем сражались и чьими хозяевами вы являетесь: если вы возьмете их одежду, они возьмут ваши сердца. Какой смысл в этих латинских (wälsche) одеждах и кроях? Они не прикрывают тело, оставляя его полуголым, не спасают ни от холода, ни от жары, ни от дождя, ни от ветра; а когда кому-то приходится (говоря учтиво) делать свои дела в поле, эти одежды не прикрывают его, и ноги мерзнут». Тогда Карл Великий отправил гонца, повелев, чтобы никто не покупал и не продавал эту французскую одежду в Германии[374].

Карл Великий здесь предстает как предтеча disciplina morum (букв. «нравоучение») императора Максимилиана, хотя и с большим националистическим пылом. Для него вопрос о чужой одежде был не просто вопросом финансовых потерь и непрактичной блажью, а вопросом национальной идентичности и личного характера. Смена одежды была не просто внешней процедурой. Она напрямую затрагивала личность, вела к «перемене сердца».

Концепция подлинной нации Авентина, возможно, была исключительной по охвату и глубине, но не по идеологии и методологии. Его – как и других гуманистов – национальная история, с трудом завоеванная обособленностью культуры, ни в коем случае не была придумана с нуля. Она была путем филологически изысканного бриколажа[375]. Авентин собрал огромное количество античных и средневековых источников, извлек из них то, что подходило, добавил то, чего не хватало, и собрал переписанные части в новое повествование. Результат получился не слишком последовательным, но гораздо более правдоподобным, чем любая чистая выдумка о национальном прошлом.

Укоренение «подлинной нации» в древнем прошлом укрепило ее авторитет в настоящем. Например, древние сообщения о презрительном отношении германцев к торговцам напрямую привели к риторике, нацеленной на изгнание современных торговцев из германской нации. Чтобы отвергнуть нежелательные иностранные товары и обычаи, гуманисты прибегли к языку чумы и болезней, используя его не только в переносном, но и в буквальном смысле. Гуттен комментировал ввоз коммерческих товаров из-за границы:

Действительно, невероятно, чтобы вещи, привозимые не отсюда, несли какую-то пользу людям, родившимся здесь. Если бы это было так, природа позаботилась бы о том, чтобы они произрастали здесь. Вот почему люди хотят получать эти продукты не для пользы, а для удовольствия, а вы, торговцы, пускаете их в оборот не для того, чтобы служить телу, а чтобы развлекать его. Поэтому неудивительно, что наше здоровье под угрозой и что мы склонны к всевозможным болезням. Кроме того, вы ввозите шелк и бесчисленные виды иностранной одежды, благодаря чему ослабляется исконная сила Германии и развращаются лучшие нравы, как женственная напыщенность и постыдная женоподобность пронизывают всю человеческую жизнь… Противно природе, говорю я, привозить сюда то, что не отсюда[376].

Идеал гуттеновской самодостаточной и, следовательно, здоровой нации не ограничивался товарами первой необходимости. Идеи и привычки, выработанные за границей, считались не менее опасными, поэтому рыцарь-гуманист осуждал клириков и юристов как «не немецких» немцев.

Гуттен начал свои литературные атаки против предполагаемых внутренних врагов немецкой нации в первые годы Реформации. Однако многие из его аргументов уже использовались ранее. Цельтис в своем сборнике Amores («Амореса») 1502 г. предавался примитивистским мечтам об эгалитарном счастье самодостаточной нации и даже выражал опасение, что распространение «итальянских излишеств» может привести к импорту другого итальянского изъяна – половых извращений[377]. Вимпфелинг, светский священник и преданный сын католической церкви, неоднократно изображал немецких нищенствующих монахов как иностранных паразитов, лишающих немцев их религиозной праведности и моральной целостности[378].

«Целостность» (integritas) действительно была ключевым термином в национальной аутентичности в понимании Вимпфелинга. Он расширил его значение до христианско-немецкой гипердобродетели, включающей в себя «зрелость» (maturitas), «постоянство» (constantia), «правдивость» (veritas), «искренность» (sinceritas) и «простоту» (simplicitas)[379]. Традиционно главными кандидатами на воплощение всех пороков, противопоставляемых целостности, были женщины. Хотя Уимпфелинг не пощадил их, он добавил нового представителя гиперпреступности: иностранца (alienigena). В связи с этим эльзасский гуманист предостерегал молодых немцев от поездки на учебу за границу, поскольку они могли вернуться оттуда умственно и физически зараженными, лишенными своей «немецкой целостности» (Germanica integritas)[380].

Особое беспокойство у него вызывали богословы, отправлявшиеся в Рим. Под сильным влиянием Вечного города можно легко стать «итальянизированным немцем» (Germanus Italicatus) и, таким образом, представлять угрозу для каждого немца, остающегося дома. Вимпфелинг процитировал немецкую поговорку, которую за несколько лет до этого уже приводил так называемый Верхнерейнский революционер[381]: «Берегитесь дерзких рыжих (roten kalen) и обитальянившихся немцев (dutschen vualen)!» Эта пословица представляла отчужденного соотечественника как нечто абсурдное, в то время как другая пословица, появившаяся в Table Talks («Застольных беседах») Лютера, клеймила его как еретика: «Итальянизированный немец – это живой дьявол (ein lebendiger Teufel)». Лютер, который также считал, что итальянский воздух вреден для немецкого организма, дал итальянскому недугу, которым заражаются немцы, название: «эпикурейство» (Epicurismum)[382].

Ко времени Реформации устрашающий образ обытальянившегося немца (Germanus Italicatus) или полугалла (Semigallus) уже имел несколько зарубежных аналогов. В начале XVI в. французский поэт и драматург Пьер Гренгуар (1475–1539) провозгласил, что «нет ничего хуже», чем «итальянизированный француз»[383]. А в 1553 г. английский дипломат Томас Уилсон (1524–1581)