Истоки национализма - Каспар Хирши

– вводить налоги, и совсем другое – собирать их. То же самое относится и к военным кампаниям. С практической точки зрения средневековая политическая пропаганда должна была быть «тоталитарной», компенсируя слабость политического управления, и есть признаки того, что она имела хотя бы часть того влияния, которого стремилась достичь. Во Франции прорыв патриотической пропаганды произошел в ходе Столетней войны (1337–1453), когда французские короли неоднократно оказывались в чрезвычайных ситуациях, когда у них не оставалось иного выхода, кроме как призвать к защите Отечества (defensio patriae). «Мать Франция» (Mère France) тогда явилась во французской политической литературе[109], а в битвах при Азенкуре (1415) и Вернейле (1424), окончившихся для французов катастрофой, дворяне, приближенные к королю Франции, либо добровольно сложили жизни за отечество, либо измыслили детали будущего патриотического культа мертвых[110].

Сочетание идеи святого отечества на земле с претензиями на Новый Израиль отнюдь не было исключительной особенностью средневековой Франции. Эти две концепции шли рука об руку в чехоязычной Богемии до и во время Гуситских войн (1420–1434), с той замечательной разницей, что коллективное представление о себе как об избранном Божьем народе теперь теологически обосновывалось альтернативным христианским движением, в то время как Богемия лингвистически определялась как единственное отечество (vlast или patria) всех людей, говорящих на чешском языке как на своем родном[111].

Что касается ритуального выражение патриотического самопожертвования в сочетании с осознанием религиозной избранности, то швейцарские солдаты проявили почти такое же новаторство при уничтожении вражеских войск. Перед вступлением в бой они совершали молитву, стоя на коленях и вытянув руки «в форме креста» (in modum crucis). Такое религиозное поведение было крайне необычным и неоднократно вызывало подозрения в ереси, отчасти потому, что не проводило явного различия между клириками и мирянами, а отчасти потому, что сопровождалось показной претензией на позицию Нового Израиля, которая в равной степени выражалась в народных песнях и легендах о прошлых выигранных сражениях. Тем не менее в 1479 г. она получила официальное признание папы, и когда город Базель вступил в конфедерацию в 1501 г., одним из его первых официальных действий было обращение к Римской курии за разрешением молиться таким же образом и даже за особой индульгенцией, как это было сделано прежде в других швейцарских кантонах[112].

Средневековое путешествие языка патриотизма с земли на небо и обратно привело не только к появлению нескольких Новых Израилей, но и множества Новых Римов. Как раз во время начала Первого крестового похода, около 1070 г., в Италии была найдена рукопись забытых к тому времени Digesta («Дигесты») Юстиниана. Несколько десятилетий спустя римское право стали изучать и преподавать в недавно основанном Болонском университете, а оттуда оно быстро распространилось по ученым институтам, епархиям и княжеским дворам к северу и западу от Альп. Повторное открытие и реинституционализация римского права в последующие века стали важной правовой основой европейских монархий как самоопределяющихся политических структур, противостоящих как внешним, так и внутренним силам.

Продвижению европейских королевств к юридической независимости и равноправию способствовала беспрецедентная и продолжительная слабость двух традиционных универсальных держав – Священной Римской империи и папства – в период позднего Средневековья. После 1250 г. империя оставалась в буквальном (и метафорическом) смысле обезглавленной в течение двадцати трех лет, а еще семьдесят лет следовала череда слабых правителей. Папство же в 1309 г. было перенесено в Авиньон, где оставалось под контролем Франции почти семьдесят лет, а затем было разорвано на части Великим западным расколом 1378–1417 гг.

4.7. Ученые-юристы: преданные подданные короля

Тем не менее потребовалось значительное количество правок, чтобы перенести юридическую практику римского права из единой империи во множество королевств. Те, кто осуществил этот перенос, вскоре сформировали новую группу ученых-экспертов, заметно отличающуюся от традиционной научной элиты: теологов. Хотя юристы тоже были клириками и после учебы в университете часто занимали высокие церковные посты, они не выступали в первую очередь в качестве духовной элиты, как богословы, чьим главным делом было указывать путь к спасению, отстаивая высшие истины и очищая грешные души. Вместо этого они взяли на себя роль функциональной элиты, предлагая политическим властям (как светским, так и церковным) особые инструменты управления и тем самым делая себя незаменимыми с точки зрения практического применения этих инструментов. Эта новая роль ученого требовала внимательного изучения политических процессов, в идеале – в сочетании с непосредственным участием в правительственной практике в качестве советника или канцлера, таким образом, юристы проникли в сердца европейских держав всего через несколько поколений после того, как изобрели сами себя. Правоведы, адаптировавшие классический патриотизм к изменившимся условиям позднего Средневековья, обычно писали от имени той конкретной политической власти, с которой были тесно связаны. В XVI в., под влиянием гуманизма эпохи Возрождения, они даже начали сравнивать свою роль советников и должностных лиц с активной политической жизнью (vita activa), которую вели и за которую боролись Цицерон и другие римские авторы[113].

Юристы – знатоки римского права вскоре образовали отдельную группу в средневековой юрисдикции и стали зваться легистами, в отличие от канонистов – специалистов по церковному праву. Чтобы гарантировать независимость своих королей как от папы, так и от императора, они умножили императорские привилегии, характерные для поздней Античности, и закрепили их за различными монархиями. С помощью двух формул – «король является императором в своем королевстве» (rex est imperator in regno suo) и «король не признает никакого превосходства» (rex superiorem non recognoscet) – они определили монархию как территорию по отношению к иностранным правителям, а монарха – как единственного носителя власти по отношению к своим подданным. Однако это соглашение не означало взаимного признания государственного суверенитета. Множественность территориально ограниченных малых империй рассматривалась и юристами, и правителями как временное обстоятельство, поскольку, как заявил один юрист, «сегодня империя разбита на части»[114]. Даже после столетий слабой вселенской власти идеал политического объединения христианства сохранял свою силу во всех частях Западной Европы, хотя в каждой из стран – при условии, что именно их собственная монархия получит всемирную власть. Таким образом, многие монархи стремились при первой же возможности перейти от утверждения собственной, уже имеющейся власти к всеобщему владычеству и, настаивая на недавно установленных правах своей собственной власти, в угоду своим империалистическим мечтам, легко игнорировали те же права иностранных правителей[115]. Это усиливало многополярное взаимное противостояние королевств одинаковой силы, исполненных империалистических амбиций, на которое я указывал ранее как на ключевую предпосылку возникновения национализма (см. раздел 3.3).

Манипуляции с римским правом часто были связаны с патриотической риторикой, что можно увидеть в альтернативных