Истоки национализма - Каспар Хирши

И снова Цицерон наглядно продемонстрировал пропагандистскую результативность и практическую несостоятельность такой позиции. В труде De officiis («Об обязанностях») он заявил, что гражданин, достойный главной должности в правительстве, «будет этого избегать и ненавидеть это, всецело посвятит себя служению государству, не станет добиваться богатств и могущества и будет оберегать государство в целом, заботясь обо всех гражданах», предпочитая скорее встретить смерть, чем отказаться от своих принципов. В заключение он добавил, что «весьма жалки честолюбие и соперничество из-за магистратур»[91]. Нужно было обладать немалой долей самоотречения, чтобы утверждать подобное: в молодости Цицерон сам тратил много времени и сил на агитацию и борьбу за должности, и для него всегда было предметом огромной гордости то, он завершил cursus honorum[92], последовательную череду высоких государственных должностей, в самом юном возрасте. Однако, изображая из себя патриота, он должен был скрывать как свои личные цели, так и тактику, которую он применял для их достижения.

Структурное нарушение, возникающее в результате следованию патриотическому кодексу самоотвержения, еще более серьезно, чем ограничение личного лицемерия. Принятие политических решений сильно затруднено, если разногласия между политиками сопряжены с риском взаимных обвинений в недостаточно патриотичном поведении, продиктованном низменными мотивами, а борьба за политические должности становится крайне тяжелым процессом, если соперники вынуждены постоянно чернить друг друга. Разумеется, моральная жесткость патриотизма, который изначально был порождением стоической философии, может оказаться не столь вредной в условиях стабильной олигархии, где политическая элита объединена сильными интересами и где конкуренция за должности ограничена за счет ограниченного права голоса; она может быть еще менее вредной в автократии, где у правителя нет серьезных внутренних противников и он может пользоваться, как многие римские императоры, неоспоримой репутацией отца отечества (pater patriae). Однако та же самая моральная жесткость усугубляет нестабильность более подвижных олигархий, таких как поздняя Римская республика, и еще больше мешает работе плюралистических конституций, таких как современная многопартийная демократия. Таким образом, отношения между патриотической риторикой и современным демократическим государством гораздо более напряженные, чем признают большинство современных политиков, а также многие политологи и историки политической мысли.

4.4. Плавное движение патриотизма от республики к принципату

Политический порядок, за который боролся Цицерон, исчез вместе с ним, но его патриотическая риторика оказалась приспособленной к меняющимся обстоятельствам; после установления принципата[93] патриотическая пропаганда снова могла служить консервативной цели защиты политического статус-кво от любых попыток перемен. Через сорок лет после смерти Цицерона, во 2 г. до н. э., титул отца отечества от сената получил Август, и с тех пор этот почетный титул был предназначен императорам, которые, как считалось, особо послужили своей стране.

Переход патриотизма в новую систему облегчался тем, что сохранилось большинство политических институтов и должностей республиканской эпохи, хотя они и оказалось лишены многих своих прежних полномочий и функций. Таким образом, римский гражданин все еще мог, хотя бы символически, участвовать в политическом процессе и верить, что его гражданский долг – посвятить себя стране. Во времена правления императора Адриана (76–138) один римский юрист повторил, что ради родины (patria) сын может убить своего отца, а отец – своего сына, и это впоследствии стало одним из многих патриотических принципов, которые были включены в свод римского права, созданный по приказу императора Юстиниана (ок. 482–565)[94].

Даже Лукиан (ок. 120–180-е гг.), непочтительный сатирик, живший в эпоху расцвета Римской империи, стал менее насмешливым, когда вспомнил отечестве. Его Πατρίδος Ἐγκώµιον («Похвала Родине») – это серьезное, если не сказать торжественное, размышление о силе патриотизма, повторяющее все возможные общие места, от непревзойденной сладости материнского статуса до морального авторитета отечества. На протяжении всего своего сатирического творчества ортодоксальные патриоты лишь изредка и вскользь высмеиваются, как, например, в работе Δηµώνακτος Βίος («Жизнеописании Демонакта»), его кинического современника, о котором он рассказывал: «Однажды в бане Демонакт медлил и не входил в воду, которая была еще настоящим кипятком, и кто-то попрекнул его малодушием. “Скажи, пожалуйста, – спросил Демонакт, – на благо отечеству, что ли, я должен влезть туда?”»[95]

Очевидно, что такие замечания не шли на пользу составителям сводов законов, что резко контрастировало с призывами Цицерона к стоической сознательности, которые, несмотря на их первоначальную цель поддерживать Республику, во времена Империи возвысились до официальной позиции кодифицированного патриотизма. Римское право поздней Античности перекликалось с элементами патриотической этики. В Institutes of Justinian («Институции») Юстиниана[96], например, записано, что «те, кто пал в бою за отечество (res publica), через славу свою обретают вечную жизнь», а Digest («Дигесты») Юстиниана[97] переняли у Цицерона различие общего отечества (communis patria) и малой родины (patria propria) – для того, чтобы применить его к праву изгнания и депортации. Тот факт, что многие патриотические принципы, восходящие к поздней Республике, приобрели юридический статус во времена римского императорского правления, причем некоторые из них были значительно преобразованы, является четким показателем того, что связь между патриотизмом и республиканской картиной мира была гораздо слабее, чем принято считать.

4.5. С земли на небеса и обратно: Средневековье

Гораздо более глубокую трансформацию патриотическая риторика претерпела в результате двух наложившихся друг на друга процессов в поздней Античности: христианизации и постепенного распада Западной Римской империи. В течение столетий политический порядок, сложившийся после распада Западного Рима, характеризовался образованием множества мелких территорий, многие из которых просуществовали недолго, а большинство, за исключением некоторых городских обществ в Италии, имели феодальную структуру, построенную на иерархических связях между вассалами и сюзеренами. Основные идеи римского патриотизма вряд ли были применимы к этому политическому ландшафту раннего Средневековья. Политическое самопожертвование благородного человека рассматривалось скорее как личный акт верности своему господину, а не как публичный акт любви к своей стране[98]. Свод римского права, составленный в Восточной Римской империи, на Западе вскоре вышел из обихода и был почти позабыт к VII в. Тем временем De officiis («Об обязанностях») Цицерона оставался одним из самых влиятельных и наиболее тиражируемых классических текстов на протяжении всего Средневековья, отчасти благодаря его переработке и популяризации отцами церкви; его стоическое послание, однако, было теперь направлено не на правителей и политическую жизнь, а на клириков и монашескую культуру.

Если элементы римского патриотизма все еще применялись к раннему политическому ландшафту, они обычно исходили из концепции patria propria, малой родины, которая теперь могла относиться и к семейным, и к феодальным узам, но уже не имела отношения к более крупной и требовательной политической patria communis[99]. Поэты и ученые тоже продолжали использовать слово patria, опираясь на классические образцы, такие