Истоки национализма - Каспар Хирши

не согласовывалось с их собственным представлением о «варварском» чужаке. То же самое относится к кодифицированным религиям и племенным культурам. Концепции неравной двуполярности, как правило, не предназначены для понимания самовосприятия иностранцев[58].

Напротив, в мире наций самовосприятие нации может быть определено только в сопоставлении с самовосприятием других наций. Это требует значительной степени взаимопонимания, а то, в свою очередь, – значительной степени культурной общности.

Эразм (ок. 1466–1536) был одним из первых, кто описал формирование национальных представлений о себе как сравнительное предприятие, не в последнюю очередь потому, что он был недоволен этим. Выступая за мирный политический плюрализм в рамках христианства, он в своей работе Praise of Folly («Похвала глупости», 1511) сетовал на то, что все народы, вместо того чтобы быть смиренными, предаются самолюбованию и пытаются добиться признания за исключительные качества и достижения:

Поэтому британцы заявляют исключительные притязания на телесную красоту, музыкальное искусство и хороший стол. Шотландцы тешатся своим благородством и родством с королями, а также тонкостью ума. Французы только себе приписывают приятную обходительность. Парижане уверены, будто они превыше всех стоят в науке богословия. Итальянцы присвоили себе первенство в изящной литературе и красноречии, а посему пребывают в таком сладостном обольщении, что из всех смертных единственно лишь себя не почитают варварами. Этой блаженной мыслью более всех проникнуты римляне, которым доселе снятся приятные сны о древнем Риме. Венецианцы счастливы сознанием своего знатного происхождения. Греки мнят себя творцами всех наук и приписывают себе достохвальные деяния древних героев. Турки, это скопище настоящих варваров, притязают на обладание единственно истинной религией и смеются над суеверием христиан. Но куда слаще самообольщение иудеев, которые доселе упорно ждут своего Мессию и цепко держатся за Моисея. Испанцы никому не согласны уступить в том, что касается воинской славы, Немцы бахвалятся высоким ростом и знанием магии[59].

Картина множества абстрактных сообществ, сравнивающих себя друг с другом на всеобщей ярмарке тщеславия, вряд ли возможна вне националистической культуры. Изображение наций у Эразма может быть довольно общим и пренебрежительным, но оно также иллюстрирует, что и конкретное качество, и история нации всегда являются предметом споров и борьбы как между представителями разных наций, так и внутри одной и той же нации. Поскольку национальные дискурсы так тесно взаимосвязаны, нации в значительной степени можно рассматривать как внешние творения. В сущности, один из великих парадоксов национализма заключается в том, что он превозносит национальное самоопределение как одно из высших благ и в то же время постоянно трансформируется под иностранным влиянием.

3.3. Нация: продукт несостоявшегося империализма

Сообщества, которые строят свои отношения с посторонними на многополярной и равноправной основе, имеют серьезные недостатки по сравнению с сообществами, которые ограничивают себя двуполярными и неравноправными противопоставлениями. Они более сложны и нестабильны, а задача доказать свою значимость и уникальность для них весьма обременительна. Возникает вопрос, почему и как такая трудоемкая и ненадежная система могла возникнуть и сохраниться в долгосрочной перспективе наряду с двуполярными конструкциями абстрактных сообществ. Я попытаюсь дать на него ответ как в рамках теории, так и исторической науки.

Чтобы определить самые основные предпосылки национализма, я предлагаю начать с огромного пространства, населенного представителями единой высокой культурой и разделенного на несколько государств; в то время как всеобъемлющая культура обеспечивает интенсивный обмен между образованными элитами на всем пространстве, политический ландшафт обеспечивает множественность держав. Более того, я предлагаю определить эту всеобъемлющую высокую культуру как империалистическую, а ведущие державы – как не уступающие ей по силе. Остальное можно вывести: несоответствие между империалистическим идеалом единой гегемонистской державы и реальностью множества государств запускает конкуренцию за политическое превосходство. Но поскольку ведущие державы обладают одинаковой силой, они способны помешать друг другу достичь цели, к которой стремятся все. Если им удается создать временные коалиции против сильнейшей державы, то все они остаются потенциальными империями, втянутыми в нескончаемую многополярную борьбу. Со временем их политическое соперничество приобретает собственную динамику, перерастает в культурное и моральное соревнование и, наконец, продолжается независимо от своего первоначального империалистического импульса – иными словами, трансформируется в национализм.

Применив эти теоретические рассуждения к реальной истории, мы увидим, что такое пространство в Средние века обеспечивало римское христианство благодаря вековому сосуществованию империалистической политической культуры и раздробленной территориальной структуры. Другими словами, истоки национализма можно объяснить столь стойким и мощным анахронизмом, как наследие Римской империи.

Хотя период Великого переселения народов в поздней Античности затронул все части Южной Европы, его долгосрочные политические последствия для Востока и Запада значительно различались. В то время как Восточная Римская империя пережила иноземные вторжения практически без потерь, Западная империя необратимо преобразовалась во множество доминионов, которые позже сами претерпели глубокие изменения. Однако при всех этих изменениях властных структур культура власти по-прежнему формировалась под влиянием римских идеалов. Папская церковь, претендующая на наследие Римской империи, вела раздел своего царства по границам римских провинций, даже если административные требования или территориальные изменения требовали корректировки. Латынь сохранила монополию на письменность и даже статус священного языка, а иврит и греческий были утеряны богословами Римской церкви. А с правлением Карла Великого (768–800) в папских владениях вновь появился римский император. Таким образом, культуру, по крайней мере на поверхностном слое, можно охарактеризовать как вторую римскую цивилизацию.

Коронация Карла Великого как императора папой Львом III в 800 г. была, с оглядкой на прошлое, узаконена историко-теологическим учением, согласно которому мировая история представляла собой череду вселенских империй, а Римская империя была последней, ведущей к концу времен. Краеугольные камни этого учения были заложены еще в поздней Античности отцом церкви Иеронимом (ок. 347–420) в его комментариях к Книге пророка Даниила. Позднее к ним добавилась идея о том, что сама Римская империя может переходить от одного места к другому – и от одного народа к другому, – и так без конца. Так, после коронации Карла Великого стали говорить о том, что Римская империя перешла от римлян к грекам при Константине Великом (ок. 272–337), а затем от греков к франкам. Эта теория, позже известная как translatio imperii («переход империи»), стала весьма влиятельной на протяжении всех Средних веков, и некоторые ее аспекты (например, идею движения на запад сменяющих друг друга империй) все еще можно обнаружить в империалистическом мышлении ранней современной Франции, Великобритании и, даже позже, Соединенных Штатов[60].

Как бы странно ни звучала для современных ушей идея translatio imperii, она помогла проложить путь национализму. Вскоре после смерти Карла Великого его территория была разделена на три королевства, ни одно из которых не восстановило