Истоки национализма - Каспар Хирши

собой еще более упрощенное представление о досовременном обществе. То, что Европа Средних веков и начала Нового времени была в целом более сельской и менее мобильной, чем современная, – это прописная истина. Однако модернисты, в силу своих понятийных рамок, вынуждены отбрасывать малые мобильные городские группы Европы до 1800 г., которые играли решающую роль в процессе государственного строительства досовременной эпохи. Эти малые группы – купцы, ученые, дворяне, дипломаты и т. д. – должны были выносить из своих путешествий гораздо больше опыта и впечатлений, чем современные массы, которые обычно находятся в движении. По сравнению с более ранними видами транспорта, такими как лошадь, карета или лодка, современное путешествие на автомобиле, поезде или самолете похоже скорее на просмотр кинофильма; благодаря скорости и физическому разграничению современные средства передвижения неизменно ограничивают взаимодействие с окружающей средой, уменьшают степень восприятия расстояния и, в конечном счете, препятствуют насыщенности переживания самого передвижения. Сегодня мы можем облететь весь земной шар, даже не замечая, что находимся в движении. Таким образом, шаг от высокой мобильности к виртуальной неподвижности невелик. Короче говоря, давние формы путешествий не были ни в коей мере менее пригодны для развития националистического мышления, чем более поздние, не говоря уже о новейших.

Есть еще два принципиальных допущения, которые заставляют национализм выглядеть слишком современным в модернистских теориях. Одна из них – поразительный аргумент Андерсона о новом понимании времени и пространства как о предпосылке национализма. Его утверждение о том, что средства массовой информации, такие как газеты, позволили людям представить, как они единовременно делают то же, что и тысячи других, неизвестных им людей, звучит достаточно убедительно, но вряд ли является необходимой предпосылкой для национализма. Если взять националистический дискурс как ориентир, то предпочтительная модель времени, на которой основаны национальные сообщества, противоположна модели Андерсона, выглядит гораздо более архаичной и действительно близка к тому, что он называет «мессианским временем», ссылаясь на Вальтера Беньямина. Нация представляется неподвластным времени сообществом живых, умерших и тех, кому еще предстоит родиться, в котором все несут ответственность друг за друга и за сохранение общей свободы и чести. Националистическая риторика полна призывов национальных героев прошлого с напоминанием своим потомкам об их общем деле и об их наследии для соотечественников, которые еще не родились. Подобные концепции можно найти за много веков до появления первой газеты; они оставались столь же сильными, когда вся нация читала новости за завтраком, и, вероятно, останутся таковыми, когда газеты канут в прошлое.

Это приводит нас к основному выводу: нельзя, как это делают Андерсон и Геллнер, приравнивать изменения в сознании к изменениям в технологии и социальной организации. Дэвид Белл говорит об этом следующее: «Языки не просто пассивно реагируют на “более глубокие” структурные изменения, как множество мелких сыпучих камней на склонах вулкана»[42].

Вероятно, самое влиятельное историческое заблуждение модернистских теорий подчеркивает неологизм Хобсбаума «изобретенные традиции». В своем предисловии к книге The Invention of Tradition («Изобретение традиции») Хобсбаум использует терминологическую хитрость, чтобы представить «изобретение традиции» как специфическое, хотя и не исключительно современное явление. Сначала он просит провести четкое различие между «традицией» и «обычаем», из чего делается вывод, что «традиция» нетипична для «традиционных обществ». Во всех доиндустриальных обществах, утверждает Хобсбаум, доминировал «обычай». Когда затем он определяет отличия «обычая» от «традиции», то эти отличия трудно уловить: если придуманные традиции следует понимать как «ответ на новую ситуацию в форме отсылки к ситуации старой. Или же они создают себе прошлое путем их как бы обязательного повторения», то обычай «позволяет давать всякому желаемому изменению (или, наоборот, сопротивлению новшествам) санкцию прецедента, социальной преемственности, естественного закона истории»[43].

Это не единственная «дымовая завеса», какую мы встречаем в терминологии хобсбаумовского эссе – он также разделяет эссенциалистскую дилемму Геллнера и Андерсона, не в силах найти ответ на вопрос, когда традиции следует считать придуманными, а когда нет. Тем не менее предполагаемое различие между «обычаем» и «традицией» служит важной цели. Оно предостерегает читателей от мысли, что широкий термин «изобретенная традиция» в равной степени применим к «традиционному» обществу, как и к «современному» обществу, если не в большей степени!

Процесс в современных обществах правильнее было бы обозначить термином «изобретение инноваций», и не только потому, что в них появилась невиданная ранее скорость внедрения инноваций, но и потому, что они приняли инновации как обязательную практику. В условиях, когда инновации выполняют столь важную легитимирующую функцию в современных обществах, традиции вряд ли могут быть столь же незаменимыми и повсеместными, как в обществах досовременных, которые склонны превозносить старое и осуждать новое.

Именно поэтому можно утверждать, что концепция «изобретения традиции» больше подходит для описания Европы Средних веков и начала Нового времени. Поскольку досовременное западное общество было одновременно культурно традиционным и новаторским, существовала постоянная потребность представить новое как восстановление старого, что в случае успеха могло привести к «изобретению традиции». Таким образом, люди тогда были особенно изобретательны в отрицании своих изобретений. Бесчисленные средневековые монастыри, города, университеты и правящие династии были окружены мифами и ритуалами, которые рассказывали об их героическом происхождении в древние или библейские времена и успешно заслоняли менее древнюю и более мирскую основу. Эти традиции, если оказывались неудачными или непривлекательными, либо реконструировались, либо заменялись новыми. А когда нужно изобрести железобетонный набор традиций для такого радикального нововведения, как Реформация, традиционная культура Европы превосходила всех в виртуозности. Ученые, которые прилагали совместные усилия, чтобы представить новую протестантскую веру как оригинальную, использовали тот же набор методологических инструментов, который несколькими десятилетиями ранее уже доказал свою эффективность при создании национальных мифов: гуманистическую филологию.

Что касается исторических промахов ведущих модернистов, то достаточно нескольких намеков на темы, которые позже будут подняты в этой книге, чтобы показать, что по крайней мере некоторые «изобретенные традиции» были придуманы самими модернистскими историками.

Хобсбаум причисляет олицетворения нации, такие как женские образы Германии, Франции и т. д., к «совершенно новым символам и эмблемам» современного национализма, игнорируя тот факт, что многие из них уже широко использовались задолго до этого, как в тексте, так и в изображении, и действительно восходят к гуманизму эпохи Возрождения или даже к более ранним, будучи в основном нарисованными по античным образцам, таким как «леди Рим»[44]. Представление коллективов как отдельных тел, бессмертных по своей природе, от гильдий (и других «корпораций») до королевств, на самом деле типично для досовременной культуры, и поэтому было нормой представлять нацию как личность, как только она была выкована. Уже в 1492 г. немецкий гуманист Конрад Цельтис жаловался, что некоторые немцы «отделены от тела нашей Германии» (a