Тайные сказы рабочих Урала - Елизавета Максимовна Блинова

Ну так вот, жили старики ничаво. Хлеб сеяли, рыбу в Миассе ловили… скота иные не мало держивали. А тут на тебе: каки-то порядки стали меняться. Из губернии распоряжения разные шлют: то семена не гожи — другими сеять велят из Москвы, Питера а ль из заморских стран. Только сеять под пристрасткои заставляли сперва при волости… потом мужиков… Дед сказывал, сеяли… Ну, свои разбросают… Хлебина вырастет, ишшо тебе море золотое, а ихной, бывало, и вовсе не зайдет, а то растет, так и не глядел бы на него. Известное дело, баре. Сидят в губерние да в Питере… и выдумляют. Гумаги учнут писать, семена шлют… Оно, можа, и правда в заморских краях той хлеб рос так, ишшо семена в колосу как бобы… Ну, а у нас, ишшо у мачехи, не дома… Мужичье наше ни в какую; не удалось раз, вдругорядь не заставишь. А тут шлют гумагу: «Тките, бабы, на широких бердах медных». Оно к нови-то привыкать неловко сразу-то… Соберутся бабы на завалинке и тар-тар-тар: значит, ткать не будем… Потом гумагу шлют насчет картофии… Картофией тоды звали, а не картошкой, как ноне. А гумажка та грозная: «Сей да и только. Она-де хлебу замена».

Ты вот с Витькой Ганчиковым дружишь, а его прадедушка был вту́пор волостным писарем. Сурьезной мужик был. Добром слова ни с кем не говаривал. Вызовет он, бывало, в волость, строчит-строчит мужика, аж пот прохватит. И все картофию садить напорствует. Уйдут мужики, и никак им невдомек: к чему такие строгости? Не к добру, думают, и где ее, эту картофию, взять? К чему все это? А тут еще странники к Долматову монастырю пробирались али обратно шли… Они, эти странники, — дотошный народ, во всех местах перебывают, известно, народ им верил. Ну вот, один старец мужикам и рассказал, будто был такой окаянной старец богоотступник. Задумал умирать. И говорит, окаянный: «Когда помру, похороните на бугре». Сказал и тутока, не сходя с места, помер… Его похоронили как сказывал, а на тоем бугре и вырасти дикая трава, коей на свете ишшо не было… картофия, значит. И будто про это все в библии прописано. Мужиков и баб страх одолел, и пошло: «Дьявольски яблоки, чортовы яблоки… Антихрист скоро придет… Бары все это заводят… Души-то свои они давно антихристу продали…»

А тут еще другой слух замешался. С Березова приехал Ванька Федоров, по прозванию Люсый, говорил: «Слых носится — все запроданы под барина». А приехал он к Андрюшке: «Не слыхивал ли в волости каких таких разговоров?» Андрюшка-то ему говорит: «Слыхать — не слыхивал, а читать — читывал что-то вроде этова». — «А што писано?» — «Не упомню, што… Кака-та важная гумага за печатью от царя самого. Помешали мне ее дочитать-та… У головы таперя». — «А ты вспомни, Андрей Иванович», — упреждал его Люсый.

Ну, Андрюшка-то и сказал, ишшо будто там прописано, што все государственны какому-то помещику отдаются…

Как скажет он это — Люсый-то и смекнул, — он был толковый мужик, понаслышался от своего деда, коей был помещичьим, не мало. Упрашивать он стал Андрюшку: напиши да напиши на память той царской указ. А Андрюшка тот указ царской и настрочил. А Люсой собрал мужиков да и рассказал все. Тут и пошло.

Разослали гонцов по другим волостям… Было это по весне, снег уже стаял, грязища стояла… В слободу нашу Воскресенскую народу темным-темно понаехало, кто с дубьем, кто с палочьем, кто с серпом, кто с чем попало… Сперва подались в волость. Все гумаги передрали, перерыли — искали царскую грамоту. Писаришку схватили да на Миасс. Вода была люто холодная. Ну, все одно, связали писаришку веревками и давай купать. А тот кричит:

— Помилуйте, братцы! Простите меня, грешного!

Ну, выташшат его:

— Сказывай, где-ка царева гумага!.. А-а, не знаешь? Ишшо, робята!

И опять купают. Да так до смерти и закупали его. За других взялись… Вся бела косточка в ночки темные поудирала: кто в Челябу, кто в Шадринск, кто в Курган. А поп рыжий Лев не успел, так на колокольню забрался.

Сильно не любили этого попа. Хитрущий был ровно лиса. Дедынька сказывал про него: один ловил в Миассе шшук, много поймал. Вот стали бабы пороть рыбу, а внутре у одной мышонок попался. Ну, известно, бабы крестятся… Окаянная шшука… Что делать? Пошел рыбак к попу и говорит:

— Батюшко, батюшко, таки-де вот дела…

А он, хитрюга, глаза прижмурил и говорит тому рыбаку:

— Ну, рыбу туе есть нельзя. Погана она.

А рыбак говорит:

— Нельзя ль, батюшко, освятить ее?

Известно дело, рыбаку жаль шшук. Шшуки больши да жирны. А поп смеется:

— Што ты, што ты, разве в писании сказано, где рыб святить! Ты лучше оставь-ка их мне, я тута посмотрю их хорошенько, можа, каки еще дьявольски знаки найдутся.

Оставил рыбак. Вдругорядь пришел. У попа застолье. Пироги шшучьи… Спрашивать не стал… чего уж тут, коли поп дьявольскую рыбу ест!

Ну, ишшо дедынько сказывал про этого попа. Будто приходит поп с крестом в дом к мужику одному. Видит, робяты сидят да кашу едят.

— Где ваша мамка? — спросил он.

— Ушла, — говорят робяты.

Тоды поп к ребятам подсел и будто кашу поспытать хотел, взял ложку да и давай уминать. А робятам каши жалко стало, ну и заорали: мать-то в голбце сидела и вылезла. Видит, поп кашу ест, и хоть и поп, она брякнула:

— У, бесстыжая рыжая рожа!

Так его Рыжиком-то и прозвали. Вот какой поп был. Ну, этот поп не успел удрать, дак на колокольню со старостой церковным забрался да там и просидел, пока войска не пришли.

А как спознали в губерние про смуту туе — казаков да солдат послали с пушками. Сам губернатор приехал. Уж штой-то по-смешному прозывал его дедынько: Обруч… Никак на наших-то мужиков и впрямь обруч набил. Был он из себя невидный, кругленький, как шарик, катится да покрикивает. Страсть, как этого Обруча боялись, даром что маленький. Как спознали, что казачьё с пушками идут, в слободу, поди, мужиков тысяч десять со всей округи понасобиралось. У церкви на площаде костры жгут, как на пашне… Ждут Обруча. А он с красноярской стороны показался. Мир на поскотину вывалил. Солдаты да казачье на конях летят. А Обруч скомандовал из пушек стрелять. Как ахнут — человек пять намертво зашибли.

Ну тут бежать пустились, кто куда, а казачьё в погоню. Мужики — в бор, в полевых избушках прячутся, кто в голбец забрался. За Боровлянкой в полдень пороть мужиков стали. Шибко пороли. Аж кожа отставала от