После измены. Излечи мою боль - Галина Колоскова

— Ты спал с ней?

Тишина. Густая, взрывная. Он уставился на меня, уронив челюсть. Представляю, как в его голове проносятся варианты. Признаваться? Или отрицать? Он быстро взвешивает риски. Признание — означает крах его безупречной репутации. Отрицать — есть шанс сохранить лицо. Всегда можно списать подозрения на ревность жены.

— Нет! — вырывается у него слишком громко. Слишком быстро. Как заученная строчка из плохой пьесы. — Конечно, нет! Лена, как ты можешь такое думать?! Я люблю тебя!

Но в словах нет ни капли тепла. В глазах на секунду мелькает панический ужас и злоба. Понимаю, что невиновные не кричат. Он не ошарашен, не обижен или растерян, а кричит, как вор, пойманный за руку.

Лёд в душе даёт первую трещину. Боюсь зареветь. Молча разворачиваюсь и иду в спальню. Он идёт следом.

— Лена, мы можем всё обсудить! Ты не даёшь слова сказать!

— Ты уже всё сказал, — бросаю через плечо. — Слишком быстрое «нет».

Я открываю шкаф, достаю с верхней полки чемодан. Начинаю складывать в него вещи. Не все. Только самое необходимое. Пижама, пара футболок, джинсы, белье, косметичка.

— Что ты делаешь? — в его голосе появляется настоящая тревога. Не за меня. За видимость семейной жизни. За то, что рушится привычный, удобный мир. — Ты куда? Прекрати это немедленно!

— Я ухожу, — отвечаю, не оборачиваясь.

— Куда?! Ты что, в больницу ночевать пойдёшь? Над тобой будут смеяться! Над нами будут смеяться!

Верю, что последнее волнует его больше всего.

— В гостиницу. Потом сниму что-нибудь. Мне уже ничего не смешно, Сергей. Не хочу, чтобы ты донимал меня каждый день просьбами объясниться. Поэтому не останусь здесь.

Я прохожу мимо него в ванную, собираю зубную щётку, пасту, расчёску. Он стоит посреди спальни, как столб, не зная, что делать. Сценария, где я ухожу, в его голове не было. Он должен был собираться, а я рыдать, упрашивать его не уходить, потом смириться, проглотить обиду. И жить дальше, как ни в чём не бывало.

Я застёгиваю чемодан и выкатываю его в гостиную. Он растерянно следует за мной, ещё не осознавая, что мы поменялись гендерными ролями. Железными яйцами обладаю я, а он мелкий, истеричный пакостник.

— И что, всё? Ты уходишь из-за какой-то дуры, из-за каких-то сплетен? Подумай, что ты творишь! Мы уже десять лет вместе! Десять лет, Лена! И ты хочешь разрушить всё, что между нами было?

Я останавливаюсь у двери и наконец поворачиваюсь к нему. Смотрю прямо в глаза.

— Да. Десять лет. И ты променял их на секс в рабочем кабинете с женщиной без трусов. Не оскорбляй меня ещё и притворной скорбью с любовью. Дёшево. И тебе не идёт. На развод и раздел подам сама. Детей нет, нас разведут быстро. Ищи покупателей на квартиру. Мне нужно купить себе угол.

Я открываю дверь и выхожу в подъезд. Холодный воздух бьёт в лицо. За спиной — мёртвая тишина нашего дома и ошарашенный предатель муж.

Глава 5

Глава 5

Утро в больнице встречает меня стеной из взглядов. Быстрых, любопытных, сочувствующих, злорадных. Шепотки за спиной стихают, когда я прохожу мимо. Иду с высоко поднятой головой, с тем же ледяным спокойствием на лице. Я — Елена Кравченко. Ревматолог. Высококлассный профессионал. Всё остальное — неважно.

Но моё спокойствие даёт трещину, когда я вижу её.

Виктория идёт по коридору, опираясь на костыль. Нога в том же гипсе. Она не стала его менять, а демонстративно носит, как знамя. Сверху, над моими жирными черными буквами «ШЛЮХА», кто-то (я не сомневаюсь кто) наклеил большую, яркую, розовую наклейку с милыми зверюшками. Чтобы прикрыть слова. Но скрыть полностью не удалось. Они угадываются под наклейкой и известны всей больнице. Этот гипс — теперь артефакт нашей войны.

Она ловит мой взгляд и улыбается. Широко, победно. Мы проходим мимо друг друга, не сказав ни слова. Воздух трещит от ненависти.

Захожу в свой кабинет, закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза. Глубокий вдох. Выдох. Я должна работать. У меня через десять минут приём.

Но едва успеваю сесть за стол и запустить компьютер, как в дверь резко стучат. Не дожидаясь ответа, заходит заведующая терапевтическим отделением, Марина Станиславовна. На хмуром лице маска озабоченности.

— Елена Андреевна. Пройдёмте ко мне в кабинет. Сейчас же. Нужно поговорить.

Не «Лена», не «дорогая», как обычно, а официально. По спине пробегает холодок нехорошего предчувствия.

Кабинет заведующей терапевтическим отделением, Марины Станиславовны, пахнет кофе, дорогими духами и властью. Запах, который обычно меня не беспокоил. Сегодня он кажется удушающим. Кроме нас в кабинете мужчина в строгом костюме.

— Это представитель службы внутреннего контроля и качества медицинской помощи, — строго говорит Марина Станиславовна, не предлагая сесть. — Тагир Ильдарович. На вас поступила официальная жалоба.

Я стою перед её столом, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Молодой человек с бесстрастным лицом — не враг. Он инструмент. И я догадываюсь, в чьих руках.

— Елена Андреевна, — Марина Станиславовна сцепляет в замок пальцы с идеальным маникюром. — Поступила жалоба от пациентки Клюевой Павелины Петровны.

Уставшее сердце делает болезненный кувырок. Клюева. Милая, кроткая женщина с ревматоидным артритом, называющая меня «доченькой».

— Я веду Павелину Петровну более семи лет, — отвечаю сначала хрипло, но справляюсь с эмоциями. — В последний раз она была у меня на приёме 12-го числа. Жаловалась на усиление болей в кистях. Я действовала строго по протоколу. Коррекция терапии, дополнительные анализы, консультации физиотерапевта.

— Жалоба, — берёт слово молодой человек, — в том, что вы проявили к пациентке грубость, отказались её обследовать, сославшись на отсутствие времени. Вы назначили лечение, приведшее, по словам заявительницы, к ухудшению самочувствия.

Во рту пересыхает. Это чистейшей воды ложь! Кто и как заставил Клюеву сказать такое? Деньги? Угрозы? Обещания какого-то супер-лечения? Или просто воспользовались