Два эссе о воображении - Джордж Макдональд

их можно ис­пользовать в этом качестве с разной степенью глуби­ны, в более проницательном или более поверхност­ном смысле. Люди всех времен и всех уровней разви­тия выражали с их помощью свои мысли; и людям грядущих поколений, которые обгонят нас на всех наших путях, тоже придется искать средства выра­жения в этих формах, находя в них новые смыслы, соответствующие их новым потребностям. Итак, че­ловек, который, пребывая в гармонии с природой, пытается открыть в ней новые значения, всего лишь исследует Божьи замыслы и дела. Самые глубокие из них слишком просты, чтобы мы сейчас могли их по­нять. Но гармония целого такова, что стоит толкова­телю-воображению открыть для нас хотя бы один, отдельный фрагмент смысла одного из элементов, как с этой минуты нам открывается все царство При­роды - хоть и не без труда - и далеко не сразу. Тот, кто способен понять человеческий смысл подснеж­ника, ландыша или маргаритки, в один прекрасный день вдруг поймет, что однажды жизнь на земле рас­кроется в один вселенский цветок, непревзойденный в совершенстве, и этого человека охватит пророче­ская надежда, пробуждая ему душу видением «суб­ботнего покоя» и возгревая в нем стремление войти в этот покой:

Пурпурный вечер, твой сей тихий час!

Но горний дух душе моей твердит,

Что этот блеск, так радующий глаз,

Не одному тебе принадлежит!

Что бережет земных небес покров -

Лишь малый дар заоблачных миров,

И слава Неба разлилась туда,

Где пастухи пасут свои стада.[14]

Даже небрежная округлость облака, замерзшего на голубом, способна успокоить некоторые тревоги и прогнать некоторые себялюбивые мысли. Что уж го­ворить о великолепии алых маков на зеленеющем поле - нашем самом близком подобии полевых ли­лий, которые говорили Самому Спасителю о Божьей заботе, радуя Его глаз славой своего богоданного об­лачения. Из таких образов воображение собирает лучшие земные плоды, и именно ради этого трудится вся наука, участвующая в его созидании в качестве младшего, но усердного и прекрасного помощника.

И разве из всего уже сказанного нами не следует, что, в общем и целом, людям, действующим в этих сферах, куда больше подходит имя, данное им наши­ми норманнскими прародителями, нежели имя, кото­рое дали им греки? Разве Поэт, то есть Создатель - более подходящее имя, чем Трувер, то есть Иска­тель? По крайней мере, разве поиск не должен пред­шествовать выражению?

Однако неужели ничего нельзя сказать о той ча­сти воображения, которую подметили греки? Разве у воображения нет способности творить? Способности создавать что-то из ничего?

Любое описание воображения было бы непол­ным, не будь в нем того элемента, который прежде всего возникает в сознании, придумавшем слово «по­эт». Воображение может давать нам новые формы мысли - новые в качестве откровений мысли. Оно не творит материала, из которого состоят эти формы. Оно не работает и с грубым, сырым материалом. Оно берет уже существующие формы и собирает их во­круг мысли, которая настолько выше их, что способ­на группировать, подчинять и гармонизировать их в единое целое, представляющее и открывающее эту мысль[15].

Позвольте мне проиллюстрировать природу это­го процесса на примере хорошо известной песни «Эльфийские рожки» из поэмы Теннисона «Прин­цесса».

Прежде всего, в этой песне есть новая музыка, которая даже не напоминает читателю музыку других песен. Рифма, ритм, мелодия, гармония - звуковые (а не словесные) воплощения того, что можно вопло­тить именно в звуке: общего чувства стихотворения, которое предшествует мысли, подготавливая для нее путь, - настраивает сердце на восприятие гармонии.

Затем следует новое сочетание мысли и образа, посредством которого значение и смысл передаются так, как никогда раньше. Позвольте мне привести сжатый парафраз, который, отчасти из-за своей неук­люжести, поможет всем, кто любит эту песню, с еще большим удовольствием вернуться к оригиналу.

Великолепие июльского полудня, на горе, у озе­ра, возле развалин замка. Дай же природе голос, что­бы она могла воспеть о своей радости. Труби, рожок!

Природа отвечает угасающим эхом, которое по­среди ее блеска тает в печальном молчании.

Но в человеческой природе все не так. Отзвуки слова истины становятся лишь громче и полнее от того, что отзываются эхом в каждой новой душе и летят дальше, к ее братьям и сестрам.

Среди поэтов всегда было принято подчеркивать контраст между постоянством и вечным обновлением природы и бренностью и безвозвратным тленом, ожидающим человечество:

И снова оживут цветы, луга взойдут травой,

Леса, услышав глас весны, покроются листвой

Но человек, покинув мир, обратно не придет,

И бренный прах его, увы, с весной не оживет.[16]

Но наш поэт отстаивает в человеке вечное:

Любимая! Умолкнет шум

Военных труб и флейт пастушьих;

Но эхо наших смертных дум

Пробудит отклик в новых душах.

Труби, рожок, труби! Пусть эхо, улетая,

Кружит среди вершин - витая, тая, тая...[17]

Разве перед нами не новая форма мысли - фор­ма, благодаря которой мы по-новому ощущаем ее истинность? И каждое новое воплощение уже из­вестной истины должно становиться новым, более полным откровением. Ни один человек не способен сам увидеть целиком ту или иную истину; ему нуж­но, чтобы эта истина отозвалась, эхом вернулась к нему от каждой души во вселенной; и даже тогда са­мое сердце ее сокрыто у Отца светов. Так что, имея дело с новой формой или новой мыслью, мы можем употреблять слово «творение», с учетом определе­ний, о которых говорилось выше.

Это действие воображения, избирающего, соби­рающего и, что самое главное, сочетающего материал нового откровения, можно прекрасно показать на примере того способа применения поэтического дара, который особенно любили наши великие поэты. Рас­познав истину, наполовину открытую и наполовину сокрытую в медлительной речи и неуклюжем языке своих предшественников, они брали полусырую форму и доводили ее до завершения, как бы выводя душу смысла из темницы невежественной неотесан­ности, где она томилась, как тот принц из «Тысячи и одной ночи», что был наполовину человеком, а напо­ловину - мраморной статуей; они освобождали ее, давая ей собственную форму - а именно такой вид, в котором она могла бы «поражать каждой своей ча­стью». Зоркий взгляд Шекспира помог ему вот так освободить из могилы - то есть от скучного изложе­ния - множество историй, которые сейчас никто бы не стал читать, если бы не та восхитительная форма, в которую он перевоплотил их подлинное содержа­ние. У Теннисона тоже есть