Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр

— Тогда зачем отдавать мне именно его?

Он отвёл взгляд.

— Потому что дом принял ключи.

Я ждала продолжения, но он замолчал.

— Что это значит?

— Старые дома выбирают хозяев не хуже волков.

— Красиво звучит. Почти достаточно красиво, чтобы скрыть правду.

Он снова посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде было столько несказанного, что я на миг почувствовала слабость. Захотелось спросить тише. Попросить объяснить. Вспомнить, что когда-то мы умели разговаривать без свидетелей и ножей в каждом слове.

Но потом я увидела пустую полоску на его пальце.

И Селесту за его плечом вспомнила.

— Уходи, Рейнар, — сказала я. — Мне нужно собрать вещи.

Он постоял ещё несколько секунд. Я почти слышала, как внутри него борются приказ и просьба. Приказ был ему привычнее, но сегодня он, кажется, понял: на меня он больше не действует так, как раньше.

— Возьми хотя бы охрану до места.

— Нет.

— Дорога тёмная.

— Я не маленькая девочка.

— Ты моя…

Он оборвал себя.

В комнате стало так тихо, что за окном было слышно, как снег шуршит по стеклу.

Я посмотрела на него.

— Уже нет.

Рейнар побледнел едва заметно. Потом кивнул, развернулся и вышел.

Дверь закрылась не громко. От этого было хуже. Если бы он хлопнул ею, я могла бы разозлиться сильнее. А так осталась только пустота.

Ная заплакала уже беззвучно.

— Не надо, — сказала я, хотя сама едва держалась. — Лучше помоги мне с сундуком.

Мы закончили сборы за полчаса. Взяли только то, что можно было увезти на одних санях: два сундука, мешок с посудой, ткань, плащ, книги, шкатулку, пару подушек и маленький медный чайник, который я привезла ещё из дома тётки. Он был старый, с вмятиной на боку, но я любила его за эту несовершенную форму. В доме альфы он всегда казался слишком простым. В чайном доме, возможно, окажется на месте.

На заднем дворе уже стояли сани. Видимо, Рейнар всё-таки отдал распоряжение. Возница — молчаливый пожилой волк по имени Берт — не смотрел мне в глаза, но укладывал вещи аккуратно, без спешки. За это я была ему благодарна.

Когда главный дом остался позади, я не обернулась сразу. Смотрела вперёд, на дорогу, где снежная пыль ложилась на следы полозьев. Только у поворота всё же не выдержала.

Окна дома альфы горели ровным тёплым светом.

В одном из верхних окон мелькнула женская фигура. Светлое платье. Тонкая рука на занавеске.

Селеста смотрела, как я уезжаю.

Я отвернулась первой, но не потому, что проиграла. Просто не хотела отдавать ей ещё и своё лицо на память.

Дорога к северной границе заняла больше часа.

Чем дальше мы отъезжали от центральных улиц стаи, тем реже попадались огни. Дома становились ниже, заборы — грубее, лес подступал ближе. Снег здесь лежал не белыми ровными покрывалами, как у главного дома, а серыми буграми у корней и вдоль канав. Ветер тянул с севера, и в нём было что-то дикое, не прирученное нашими законами и печатями.

Берт молчал всю дорогу. Только перед последним поворотом кашлянул и сказал:

— Госпожа, может, я всё же подожду, пока вы внутри огонь разведёте?

Я едва не ответила резко, но удержалась. Он не насмехался. В его голосе было простое человеческое беспокойство.

— Спасибо, Берт. Не нужно.

— Дом нехороший.

— Сегодня мне уже это говорили.

— Не в том смысле. — Он понизил голос, хотя вокруг были только лес и ночь. — Там иногда стучит.

Я медленно повернула голову.

— Что стучит?

Он пожал плечами, но плечи у него были напряжены.

— Кто ж знает. То в стенах, то под полом. Старики говорят, дом помнит прежних хозяев. А мой племянник прошлой зимой клялся, что видел у задней двери маленькие следы. Детские. Только откуда детям там взяться?

Сани выехали из-за поворота, и чайный дом показался впереди.

Он был хуже, чем я помнила.

Двухэтажный, перекошенный, с потемневшими брёвнами и крышей, которую снег придавил так низко, будто дом сам устал держаться. Над крыльцом висела старая вывеска: чашка с поднимающимся паром и полумесяц над ней. Краска облупилась, но знак всё ещё различался. Одно окно на первом этаже было заколочено, второе смотрело в ночь мутным стеклом. Ветки старой рябины скребли по стене, словно просились внутрь.

И всё же, когда я увидела его, во мне не поднялось отвращения.

Странно, но дом не показался мне мёртвым.

Заброшенным — да. Холодным — да. Обидно отданным мне вместо честного прощания — тоже да. Но под слоем снега, темноты и чужих страшилок в нём будто теплилось упрямое ожидание. Не свет. Не голос. Просто чувство, что он не удивился моему приезду.

Берт остановил сани у крыльца.

— Помочь занести?

— Один сундук в дом, остальное под навес, если он не рухнет.

Навес не рухнул, хотя скрипнул так, что Берт трижды пробормотал что-то себе под нос. Мы занесли большой сундук в переднюю комнату. Дверь открылась не с первого раза. Самый длинный ключ вошёл в замок туго, пришлось нажать плечом, и только тогда внутри что-то хрипло щёлкнуло.

Запах ударил сразу: старое дерево, пыль, холодная зола, сухие травы, которые давно потеряли аромат и остались только тенью лета. Я замерла на пороге.

— Может, всё же вернётесь? — спросил Берт за спиной. — Хоть на одну ночь. До утра можно у моей сестры переночевать, она добрая.

Я посмотрела в темноту дома.

Где-то в глубине тихо скрипнула доска.

Берт услышал тоже. Его рука легла на дверной косяк.

— Госпожа…

— Езжай, — сказала я.

— Но…

— Езжай, Берт. Если я сегодня не войду, завтра вся стая будет смеяться, что чайный дом выгнал меня раньше, чем я распаковала первый сундук.

Он помялся, потом всё-таки отступил. Через несколько минут сани заскрипели прочь, и звук полозьев стал постепенно глуше, пока не растворился в лесной дороге.

Я осталась одна.

Внутри дома темнота была плотнее, чем на улице. Я поставила на пол сумку, нащупала свечу, которую Ная сунула мне в карман, и высекла огонь. Маленькое пламя вздрогнуло, осветив переднюю комнату.

Когда-то здесь, наверное, стояли столы для путников. Теперь большая часть мебели была сдвинута к стенам и накрыта серой тканью. У дальней стены темнел широкий очаг. Над ним висела полка