Речной Князь. Книга 6 - Тимофей Афаэль

— Наша!

— Железо его, зелье наше. Пополам.

— Тогда пополам ель! — Гнус обернулся куда-то в темноту, где была река. — Слышь, ель! Ты наполовину наша!

Рыжий фыркнул.

— Ярик, — сказал Бес, придвинувшись. Он один из троих был почти трезвый. — Я вот чего понял. Я это зелье мешал и всё думал: ну зелье и зелье, горшки набивать. — Он кивнул в сторону берега. — А оно вон чего.

— Оно самое.

— Стало быть, мы теперь не ватага.

— А кто?

— Хрен его знает, — честно сказал Бес. — Только не ватага. Ватага — это когда купца щиплют. А мы теперь… — Он поискал слово и не нашёл. — Другое.

Гнус допил, оглядел гулянье и придвинулся ко мне вплотную.

— Кормчий, — сказал он вполголоса, и голос у него стал вдруг трезвый. — А ведь против нас никто не сможет. А?

— Против нас — нет.

— Совсем никто?

— Пока да, если пушек в достатке сделаем.

Гнус помолчал.

— Страшно, — сказал он.

— Тебе-то чего? Ты за трубой сидишь.

— Того и страшно. — Он поглядел в темноту. — Я всю жизнь бегал. От княжьих людей, от голода, от мужиков с кольями. Мне бегать привычно, я в этом мастер. А теперь выходит, что бежать будут от меня. — Он хмыкнул. — Не приучен я.

— Привыкнешь.

— Привыкну, — вздохнул Гнус и заорал: — БЕС! КУДА БОЧКУ ПОНЕСЛИ⁈ ДОГОНЯЙ!

И они укатились.

Волк поймал меня у крайнего костра, когда мимо тащили жбан и нас обоих чуть не снесли. Он придержал меня за локоть и не отпустил.

— Дело одно, — сказал он.

— Ну?

— Ворота в Устье помнишь? Дубовые, в две ладони. — Он глядел не на меня, а в огонь. — Она их возьмёт?

— Возьмёт. Не с первого раза, но возьмёт. Может, раза с третьего.

— С третьего, — повторил Волк.

Мимо прошли, горланя. Кто-то хлопнул Волка по спине, и он даже не обернулся.

— Значит, за день можно стену взять, — сказал он. — Без осады. Без лестниц. И без трёх сотен мужиков, что лягут под стеной.

— Да.

Волк повернулся ко мне.

— Ты боярского сына нынче убил, Кормчий. Всякого, какой на свете есть. И меня в том числе.

— Ты живой.

— Я живой, а ремесло моё мёртвое. — Он оскалился. — Меня с семи годов учили топор держать, оттого я и стою дорого: меня учили, а смерда никто. А ты берёшь смерда, ставишь к трубе — и через три дня он меня убивает с восьмидесяти сажён. И плевать ему, кто я и чей сын.

Он забрал у проходящего мужика жбан, отхлебнул, вернул. Мужик и слова сказать не успел.

— Ну и хрен с ним, — сказал Волк. — Зато поглядим на Глебову рожу.

И ушёл в темноту.

Зоя нашла меня сама.

Она подошла, встала рядом и некоторое время молчала, глядя, как гуляет Хлынов.

— Все говорят, ты страшное сделал, — сказала она наконец.

— Страшное.

— А мамка твоя говорит — доброе.

— Дарья не мамка мне.

— Она всем мамка, — сказала Зоя. — Особенно тебе.

Я усмехнулся.

— Ты боишься? — спросил я.

Она подумала.

— За тебя боюсь, — сказала Зоя. — А того, что ты сделал, — нет. Я нынче на яру лежала и глядела. И знаешь, чего думала? Что вот теперь, может, за нами не придут. — Она поглядела на меня. — Мамка моя от князя бежала. И я бегала. И вот я стою и первый раз в жизни думаю, что бежать больше не надо.

Я не нашёлся что ответить.

— Иди уже, — сказала она. — Вон тебя Атаман высматривает.

Бурилом и правда высматривал. Он мотнул головой в сторону, и мы отошли за землянки, где потише. Атаман сел на бревно, поставил жбан между колен. Я сел рядом.

За спиной пели.

— Прошлым летом, — сказал Бурилом, — мы купцов щипали по мелочи, а нынче у меня четыре сотни народу и вот это. За одну весну.

Он выпил, передал жбан мне. Брага была злая, ещё играла.

— Я тебе у порогов чуть глотку не порвал, — сказал он. — Помнишь?

— Помню.

— Хорошо, что не порвал.

Он забрал жбан и долго молчал.

— Скажу один раз, — сказал он наконец. — Ватага моя. Хлынов мой. Слово моё, и так останется, покуда я жив. — Он повернул голову. — А война эта твоя. Веди сам, поперёк не встану ни в чём.

Такого он мне никогда не говорил.

— Понял, Атаман.

— Ну и добро. — Бурилом поднялся, отряхнулся и заорал: — МУЖИКИ! ЧЕГО ЖБАН ПУСТОЙ⁈ ТАЩИ ВТОРУЮ!

Хлынов взревел.

Хвощ подсел ко мне позже, когда я уже сидел один у догоравшего костра. Его принесли, поставили рядом жбан.

Он отхлебнул и уставился в темноту, где была река.

— Кормчий.

— Ну?

— Третью ложку когда?

— Завтра.

— Завтра, — кивнул Хвощ. Подумал и отставил жбан. — Значит, нынче пить не буду.

— Пей. Одна ночь не решит.

— Она решит, — сказал Хвощ. — Я всегда пил после всякого дела, потому что иначе не спалось. А нынче мне спать неохота. Нынче мне утра охота дождаться.

Глава 3

Ты слёзы утри, прогоняя печаль,

Твой сокол летит сквозь кровавую даль!

Наутро Хлынов встал тяжело.

Полдеревни ходило с помятыми рожами, кто-то отпивался водой у котлов, а Лыко сидел на бревне, держась за голову, и на всякий вопрос отвечал одинаково: «Не ори».

Мы пришли на берег ввосьмером — расчёт да я. Дерюгу с пушки сняли, и она лежала в колоде, холодная, тёмная от ночной сырости.

— Кувалда. Ствол проверь.

Кувалда прогнал банник и вытянул.

— СУХОЙ! ЧИСТЫЙ!

— Не ори, — сказал Ждан. — Голова трещит.

— ЧЕГО⁈

— Голова, говорю, трещит!

— А НЕ ПЕЙ!

Ждан махнул рукой.

Я подошёл к колоде, поглядел на тот берег. Двух елей не было, да еще дальше сломанные виднелись.

— Нынче три ложки, — сказал я. — Последняя проба.

Расчёт подобрался.

— А после? — спросил Прон.

— А после установим меру и будем стрелять только ею. Всегда.

— А ежели больше положить? — Кувалда почесал обваренную щёку. — Оно ж дальше кинет?

— Кинет. — Я обвёл их взглядом. — Только считайте сами. Лучник бьёт прямой стрелой сажён на семьдесят. Ну, добрый лучник — восемьдесят. Хвощ, я вру?

— Не врёшь, — сказал Хвощ. — В упор — семьдесят. Дальше он тебе навесом кинет, только в бою навес по лодке — что горохом в стену. На большую дальность из лука залпами бьют, а залп на воде это курам на смех.

— Вот. А мы вчера с двух ложек взяли восемьдесят и ель перебили. С трёх возьмём и сотню, и поболе. И вот когда у нас будет сотня — мы стоим, а он до нас не достаёт. Что ещё надо?

— Ничего, — сказал Окунь.

— Ничего, — согласился