Пирин мой - Евтим Евтимов

Здесь же, под болгарской мозаикой, несколько лет назад от имени болгарского правительства было написано:

«Славянам-первоучителям — от признательного болгарского народа».

Признательность зажгла сотни свечей под сводами крипты, признательность преклонила колени перед святыми мощами, собрала здесь людей со всех концов земли, принесла цветы с полей Болгарии — колыбели великих братьев. После смерти Кирилла и Мефодия многие их ученики были проданы как рабы в разные страны. Только те, которые остались в болгарских землях, смогли продолжить дело первоучителей, создать новые школы и воспитать последователей. О них в «Истории славяно-болгарской» Паисий Хилендарский писал:

«Пятеро святых — Климент, Савва, Ангеларий, Наум и Эразм — жили во времена святых Кирилла и Мефодия. Родом болгары, обучены они были по-эллински, были известны везде и вели святую и славную жизнь».

Пред каменным саркофагом встали болгарские священники. Они отслужили торжественный молебен в память о первоучителях Кирилле и Мефодии. Под мрачными сводами звучала чистая славянская речь, лилась волнами, волнами — будто шумели колосящиеся хлеба Добруджи и Фракии, гордые ели Пирин-горы. Я слушал эти псалмы у святых мощей брата Кирилла, и из глаз моих текли слезы. Нет, это были не слезы, а пенистые реки, что сбегают с моих гор, которые вместе со мной находятся здесь, в этом соборе, отдавая дань уважения великому делу. Не было ангелов на стенах, только наши тени раскачивались при свете свечей, а мне все казалось, что вот-вот поднимется из саркофага Кирилл, взойдет на возвышение, встанет рядом с врачанским митрополитом Калеником и начнет служить молебен. Рядом с ним из небытия появится Мефодий и, как когда-то, они снова благословят славян.

Кирилл, Константин-Философ был здесь. Помнится, учеником петричской гимназии я старательно учил наизусть Похвальное слово Климента, которое он сочинил, сопровождая мощи Кирилла в Рим. И пока в соборе продолжался торжественный молебен, мне слышался голос Климента Охридского:

«Какие уста могут передать сладость его учения или какой язык может рассказать о его подвигах, трудах и добродетелях?.. Его язык излил сладкие и животворные слова, его пречистые уста расцвели, словно цвет, через его мудрость; его пречистые перста создали книги, эти духовные органы, и украсили славян светозарными буквами».

Здесь, в соборе Сан-Клементе с еще большей силой зазвучали заключительные строки Похвального слова:

«Блаженны пресветлые нозе твои, которыми ты как солнце обходил весь свет, просвещая своим боговдохновенным ученим. Блаженна пречистая церковь твоя, в которой почивает многоразумный и богоречивый язык твой».

Славословия эти звучали под самым Римом так же, как столетия назад, когда на этом месте их исторгал из своего сердца Климент. Я слышал их, и ни время, ни границы не могли помешать мне. Будто стоял он на заснеженной вершине моего Пирина и люди внимали ему. Вдохновенные слова слетали с вершины, растекались по земле реками, спешили людскими тропами, разнося по всему миру славу о славянских просветителях. Они достигли и крипты, проникли в сердце каждого присутствующего здесь. И только теперь я в полной мере понял, почему с такой гордостью за болгарскую письменность писал Неофит Рильский{4} из Банско:

«Достаточно уже наше имя болгарское поносили средь всех народов… До каких пор невежество? До каких пор сон глубокий? Хватит спать, как спала наша Болгария до вольных веков. Проснитесь хотя бы сейчас».

Рядом с ним вставал Йордан Хаджиконстантинов-Джинот:

«Мы, болгары, имеем преполную и высокодостойную славу от других славян и достойны этой чести, потому что мы даровали им письменность».

Здесь были все, кто продолжил дело Кирилла и Мефодия. Все слушали этот торжественный молебен, исполнивший крипту собора чем-то святым и народным, таким болгарским и сильным. Может быть в миг такого волнения Димитр Миладинов{5} сказал, чтобы его услышали и другие:

«Радостью полнится душа моя, когда вижу ваше стремление и любовь к родному языку… Фанариоты проклянут нас, как и раньше будут говорить, что болгарская письменность против бога. Но прошло то время».

Его мысли словно продолжил Григор Пырличев{6}:

«Столько нас, болгар, ругали и презирали все народы, что уже время опомниться… Время показать себя на людях. Такое трудолюбие, как у болгар, редко встречается у других народов, оно облагородило нас…»

Священники служили торжественный молебен, а я слышал мудрые заветы, дошедшие сквозь века. Мои предки, далекие продолжатели этого святого дела, подходили, разговаривали со мной, беседовали с каждым болгарином, стоящим у саркофага Кирилла. Может, вот так и передавалась наша сладкая и мудрая речь от человека к человеку, от горы к горе, оставаясь вечной в своей чистоте и самобытности, несмотря на пятивековое османское иго. Это тот язык, который я впитал с молоком матери у подножия Беласицы, это тот язык, на котором сложены мои песни о родном Пирине, Риле и Родопах. Эта речь звенит вокруг меня, превращаясь в силу и воздух, без которого моя жизнь была бы немыслима. Я не имел права забыть хоть один единственный ее звук, потому что каждый настоящий болгарин мог бы подписаться под тем, что много лет назад написал поэт Райко Жинзифов{7}:

«Мы не должны забывать, что наши славянские просветители и создатели славянского письма Кирилл и Мефодий родились в болгарской или, что то же самое, в славянской Македонии, что они жили и выросли среди того народа, прадеды которого говорили на том же языке…»

Свечи в крипте догорали, но огонь их жег сердца, отражаясь ярким светом в глазах каждого, кто пришел в это святое для каждого болгарина место поклониться памяти первоучителя.

Я прикоснулся к каменному саркофагу. Преклонил колени перед этими родными останками, перед святыней. Хотелось говорить, исповедоваться в своей любви и преданности делу первоучителей, но не хватало сил. И тогда вспомнилась молитва Кирилла, обращенная к Григорию Богослову:

«Потому и прими меня, с любовью и верой преклоняющего пред тобой