«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

у знакомых Осипа Эмильевича и хотела с ним переговорить. Но переговорить в тот день не получилось, так как поэт был какой-то уж очень возбуждённый. Однако Мандельштам пригласил Елену Михайловну к определённому времени прийти на следующий день в ленинградское издательство «Художественной литературы», где они могли бы встретиться.

Мандельштам был, видимо, кем-то проинформирован, что Алексей Толстой в данный момент находится в Ленинграде. А раз Осип Эмильевич пригласил Елену Михайловну Тагер в определённое время прийти в издательство, то ему было заранее известно, что в это время там будет Алексей Толстой.

К назначенному времени Елена Михайлова подошла к редакции. Далее приведу её запись о том, чему она стала свидетельницей:

«…внезапно дверь издательства распахнулась и, чуть не сбив меня с ног, выбежал Мандельштам. Он промчался мимо; за ним Надежда Яковлевна. Опомнившись от увиденного, я вошла в издательство и оторопела. То, что я увидела, напоминало последнюю сцену «Ревизора» по неиспорченному замыслу Гоголя. Среди комнаты высилась мощная фигура А.Н. Толстого; он стоял, расставив руки и слегка приоткрыв рот; неописуемое изумление выражалось во всём его существе. В глубине за своим столом застыл С.М. Алянский с видом человека, поражённого громом. К нему обратился всем корпусом Гриша Сорокин, как будто хотел выскочить из-за стола, и замер, не докончив движения, с губами, сложенными, чтобы присвистнуть. За ним Стенич, как повторение принца Гамлета в момент встречи с тенью отца. И ещё несколько писателей в разных формах изумления были расставлены по комнате. Общее молчание, неподвижность, общее выражение беспримерного удивления, всё это действовало гипнотически. Прошло несколько полных секунд, пока я собралась с духом, чтобы спросить:

– Что здесь произошло?

– Мандельштам ударил по лицу Алексея Николаевича.

– Да что вы!

Первым овладел собою Стенич. Он рассказал, что Мандельштам, увидев Толстого, подошёл к нему с протянутой рукой; намерения его были так неясны, что Толстой даже не отстранился. Мандельштам, дотянувшись до него, шлёпнул слегка, будто потрепал по щеке, и произнёс в своей патетической манере: «Я наказал палача, выдавшего ордер на избиение моей жены».

Осип Эмильевич поступил по-рыцарски: он вступился за даму сердца. Поэтому в конце романа «Мастер и Маргарита» Коровьев – Фагот превращается именно в рыцаря.

«– Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил, – ответил Воланд, поворачивая к Маргарите своё лицо с тихо горящим глазом».

Неудачной эта шутка названа в романе потому, что публичная пощёчина Толстому приобретала политический смысл. Ведь Алексей Толстой на тот момент был лицом новой, нарождающейся советской литературы, а существующая система подобные действия против проводников её идей без внимания не оставляла. Впрочем, возможно, именно этого добивался Мандельштам. Вернее, и этого тоже.

Жаль только, что за те два года, пока Осип Эмильевич готовил своё отмщение, оскорблённый поэт так и не вспомнил, что Алексей Николаевич Толстой во время скандала с переводом «Тиля Уленшпигеля» был в ряду тех, кто встал на защиту скандального «переводчика», подписывая письма, оправдывающие Мандельштама.

Через несколько дней после возвращения Осипа Мандельштама из Ленинграда в Москву поэта арестовали.

Глава 1.3

Он жил, под собою не чуя страны

Но на путь к своему аресту Мандельштам встал не тогда, когда пощёчиной оскорбил Алексея Толстого. По свидетельству Михаила Булгакова, которое писатель оставил в тексте романа «Мастер и Маргарита», это произошло тогда, когда, вопреки предупреждающему телефонному звонку из ОГПУ, Осип Эмильевич продолжил читать написанное в ноябре 1933 года стихотворение, начинающееся словами «Мы живём, под собою не чуя страны…», всё новым и новым слушателям. Именно это, сейчас широко известное стихотворение про Сталина, имел в виду Воланд, когда говорил Маргарите, что «его каламбур, который он сочинил, разговаривая о свете и тьме, был не совсем хорош».

Стихотворение «Мы живём, под собою не чуя страны…» (это стихотворение ещё называют стихотворением о «кремлёвском горце») было написано Осипом Мандельштамом почти сразу после получения квартиры в писательском доме в Нащокинском переулке. О том, как проходило вселение Мандельштамов в новую квартиру, подробно рассказывает Эмма Герштейн в своих мемуарах.

«Переезд в отдельную двухкомнатную квартиру не был неожиданным. Он готовился исподволь, дебаты велись всю прошлую зиму. Дом был одним из первых кооперативных, и кандидатуру каждого жильца обсуждали сами писатели. При упоминании фамилии Осипа Мандельштама они стонали: «Ох, этот Мандельштам!» Я возмущалась, что такому большому поэту не дают квартиры, говорила об этом в доме Осмёркиных. А бывший там поэт и прозаик Константин Аристархович Большаков возражал: «Вы поймите: Мандельштам не имеет права на квартиру в писательском кооперативном доме, он даже не член Союза поэтов».

Энергия Мандельштама преодолела все препятствия. Мандельштам был включён в список членов кооператива – кто внёс за него деньги и вообще был ли сделан паевый взнос, не знаю, но какая-то неуверенность чувствовалась и продолжалась до последнего дня. По действующим тогда законам жильца нельзя было выселить, если на спорной площади стоит его кровать. Надя прекрасно это знала, и, как только был назначен день общего вселения, она с ночи дежурила у подъезда, поставив рядом с собой пружинный матрац. Утром, как только двери подъезда открыли, она рванулась со своим матрацем на пятый этаж (дом без лифта) и первая ворвалась в квартиру. (Помогал ли ей кто-нибудь из друзей, не помню.) И вот врезан замок, вселенье совершилось.

…Квартира казалась нам очаровательной. Маленькая прихожая, напротив – дверь в крошечную кухню, направо – неописуемая роскошь! – ванная, рядом уборная. …Газовой плиты ещё не было, поэтому кухня использовалась как третья жилая комната. Она была предназначена для гостей. Стряпали в прихожей на керосинке, а когда плиту наконец привезли, то её установили там же.

Кроме книг, в каждой комнате стояло по тахте (т. е. чем-нибудь накрытый пружинный матрац), стулья, в большой комнате простой стол и на нем телефон. Эта пустота и была очаровательна.

Конечно, во всём доме была прекрасная слышимость. Комната Осипа Эмильевича (большая) граничила с соседней квартирой из другого подъезда, откуда постоянно слышались стоны гавайской гитары.

Стены были проложены войлоком, из-за этого квартира, очень хорошо отапливаемая, была полна моли. Все пытались её ловить, хлопая руками».

По воспоминаниям Надежды Яковлевны Мандельштам, в ответ на слова Бориса Пастернака: «Ну вот, теперь и квартира есть – можно писать стихи», – Мандельштам пришёл в ярость и, как заметил автор книги о Мандельштаме в серии «Жизнь замечательных людей» Олег Лекманов[1]:

«Вместо законной радости, вселение в новую квартиру одарило поэта тяжким чувством жгучего стыда и раскаяния. Чуть ли не впервые в жизни Мандельштам ощутил себя приспособленцем и предателем, чуть ли не впервые ощутил себя писателем. А платой за предательство – эквивалентом тридцати сребреников – послужила халтурная писательская квартира в Нащокинском переулке».

Позднее Эмма Григорьевна узнает от жены поэта, Надежды Яковлевны Мандельштам, что, кроме стихотворения о