«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

А сейчас прочитаем, что пишет Эмма Герштейн о том, при каких обстоятельствах она в ноябре 1933 года впервые услышала резкое стихотворение Мандельштама про Сталина:

«Утром ко мне пришла Надя, можно сказать, влетела. Она заговорила отрывисто. «Ося сочинил очень резкое стихотворение. Его нельзя записать. Никто, кроме меня, его не знает. Нужно, чтобы ещё кто-нибудь его запомнил. Это будете вы. Мы умрём, а вы передадите его потом людям. Ося прочтёт его вам, а потом вы выучите его наизусть со мной. Пока никто не должен об этом знать. Особенно Лёва».

Надя была очень взвинчена. Мы тотчас пошли в Нащокинский. Надя оставила меня наедине с Осипом Эмильевичем в большой комнате. Он прочёл: «Мы живём, под собою не чуя страны» – и т. д. всё до конца – теперь эта эпиграмма на Сталина известна.

– Это комсомольцы будут петь на улицах! – подхватил он сам себя ликующе. – В Большом театре… на съездах… со всех ярусов… – И он зашагал по комнате.

Обдав меня своим прямым огненным взглядом, он остановился:

– Смотрите – никому. Если дойдёт, меня могут… РАССТРЕЛЯТЬ!

И, особенно гордо закинув голову, он снова зашагал взад и вперёд по комнате, на поворотах приподнимаясь на цыпочках.

Мне казалось, что всё это глубоко погребено. До осуждения Мандельштама я ни одному человеку об этом стихотворении не говорила и уж, разумеется, не читала. Но как-то при мне зашёл разговор между Мандельштамами, и Надя безмятежно заявляет, что Нине Николаевне Грин (вдова писателя Александра Грина. – А.Р.) больше нравится другой вариант. Вот тебе и раз. Оказывается, я не одна посвящена в тайну».

Другой хороший знакомый Осипа Мандельштама – поэт Борис Кузин – тоже думал, что он первый, кому Мандельштам прочитал своё стихотворение.

«Однажды утром О.Э. прибежал ко мне один (без Н.Я.), в сильном возбуждении, но весёлый. Я понял, что он написал что-то новое, чем было необходимо поделиться. Этим новым оказалось стихотворение о Сталине. Я был потрясён им, и этого не требовалось выражать словами. После паузы остолбенения я спросил О.Э., читал ли он это ещё кому-нибудь. «Никому, вам первому. Ну, конечно, Наденька…» Я в полном смысле умолял О.Э. обещать, что Н.Я. и я останемся единственными, кто знает об этих стихах. В ответ последовал очень весёлый и довольный смех, но всё же обещание никому больше эти стихи не читать О.Э. мне дал. Когда он ушёл, я сразу же подумал, что немыслимо, чтобы эти стихи остались неизвестными по крайней мере Евг. Я. (брату Н.Я.) и Анне Андреевне, при первой же её встрече с О.Э. А Клычкову?

Нет, не сдержит он своего обещания. Слишком уж ему нужно Читателя! Советчика! Врача! Буквально дня через два или три О.Э. со сладчайшей улыбкой, точно бы он съел кусок чудного торта, сообщил мне: «Читал стихи (было понятно, какие) Борису Леонидовичу». У меня оборвалось сердце. Конечно, Б.Л. Пастернак был вне подозрений (как и Ахматова, и Клычков), но около него всегда увивались люди (как и вокруг О.Э.), которым я очень поостерёгся бы говорить что-нибудь. А самое главное – мне стало ясно, что за эти несколько дней О.Э. успел прочитать страшные стихи ещё не одному своему знакомому. Конец этой истории можно было представить безошибочно».

Оттого, что Осип Эмильевич ясно видел, какую опасность представляет написанное им стихотворение, с содержанием которого он, вопреки предупреждающему звонку из ОГПУ, продолжал знакомить друзей и знакомых, Мандельштам ещё больше заводился от мысли, что он может не успеть дать пощёчину Алексею Толстому. Осип Мандельштам предчувствовал свой арест. История с пощёчиной произошла в конце апреля 1934 года в Ленинграде, а вечером 13 мая к Мандельштаму пришли с обыском и арестом.

Эмма Герштейн в своих мемуарах рассказывает, что происходило в квартире Мандельштама после ареста поэта:

«Десять дней мы мучились догадками: за что взяли Мандельштама? За пощёчину Алексею Толстому? Или за стихи?

Приходила я в Нащокинский так часто, как могла, – в свободное от работы время. На лестнице была слежка. Постоянно полуоткрытые двери квартир: то домработница с кем-то беседует, то какая-нибудь парочка любезничает.

Вскоре в писательском доме заговорили про Мандельштамов: «У них собирались». Хуже обвинения быть не могло. Если «собирались», значит, «группа» или «заговорщики».

Через 10 или 15 дней Надю вызвали по Лубянку. Следствие закончено. Мандельштам выселяется на три года в Чердынь. Если он хочет, она может его сопровождать.

Мы сидели в Нащокинском и ждали возвращения Нади. Она пришла потрясённая, растерянная. Ей трудно было связно рассказывать.

– Это стихи. «О Сталине», «Квартира» и крымское («Холодная весна…») Мандельштам честно, ничего не скрывая, прочёл все три. Потом он их записал.

– Как? С последними двумя строчками?! Ведь он их отменил! – это я вскричала.

– Прочёл и записал все целиком. Запись стихов о Сталине уже лежала у них на столе.

Это она узнала от самого Осипа. Она видела его. Рассказала с душераздирающей нежностью: «Как он кинулся ко мне! «Наденька, что со мной делали!» По Надиным словам, у следователей был список того варианта, который был известен только Марии Петровых и записан ею одной.

Его допрашивали об эпиграмме на Сталина: «Кто это «мы»? От чьего имени вы говорите?» Хотели создать дело о контрреволюционной группе. «Мы докладывали в высшую инстанцию», – сказал Наде следователь. Имени Сталина он не назвал, но было ясно, что он цитирует его. «Изолировать, но сохранить», – такова была директива. Это избавляло всех нас от привлечения к делу.

Первыми словами Нади, обращёнными ко мне в отчаянии, были:

– Эмма, Ося вас назвал. – Она смотрела на меня выжидательно и со страхом.

Мандельштам сказал так: стихов о Сталине он никогда не записывал и не распространял, это стихотворение знали только члены его семьи – жена, брат (Александр), брат жены и Эмма Герштейн.

– Поздравляю! Теперь на вас заведено досье, – сказала мне Анна Андреевна, когда мы оказались с ней вдвоём в маленькой комнате. Тогда я была шокирована этими разумными словами Ахматовой. Если бы я могла в ту минуту охватить взглядом последующие двадцать лет, когда во всех инстанциях, отделах кадров, редакциях, квалификационных комиссиях и в Союзе писателей я слышала только одну фразу: «Вам отказано», – может быть, я бы и призадумалась. Но в тот день мне было не до того.

Надя продолжала. Мандельштам не мог долго отпираться и называл уже не «членов семьи», а всех, кому читал своё стихотворение, в том числе и Марусю Петровых. «А, театралочка», – отозвался следователь, и это казалось Наде подозрительным. Она обвиняла Марусю в том, что ещё до ареста Мандельштама она забыла на подоконнике машинописный список его «Новых стихов», подаренных ей Надей. «И зачем