«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

она тут ходит и ломает руки?» – раздражалась Надя.

Свои опасения она высказала как бы от имени Осипа Эмильевича. Но, после того как Анна Андреевна повидалась с ним в Воронеже и выслушала от него самого историю допросов, подозрения относительно Маруси Петровых были раз навсегда сняты. До самой своей смерти Анна Андреевна встречалась с нею, и дружба их все последующие годы осталась неомрачённой.

Надя была в полубреду. Она произносила имена Г. Шенгели и В. Нарбута с какими-то подозрениями (оказывается, и им Осип читал своё стихотворение). А кого уж тут подозревать, если я знаю теперь 14 слушателей, а где гарантия, что их не было больше? Так, художник А.Г. Тышлер утверждал, что Мандельштам читал ему эти стихи в присутствии нескольких людей.

О некоторых слушателях Мандельштама я узнала только в Воронеже (об Ахматовой, Пастернаке, Кузине), а о том, что стихи о Сталине были известны и Льву Гумилёву (от чего специально предостерегал меня Мандельштам), я узнала лишь от Анны Андреевны через двадцать лет».

Как писала позднее Надежда Мандельштам, Илья Эренбург не признавал стихов о Сталине, называя их «стишками» и случайными в творчестве поэта.

Еще резче выразился Б.Л. Пастернак. Выслушав стихотворение из уст автора, Борис Леонидович просто отказался обсуждать его достоинства и недостатки:

«То, что вы мне прочли, не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому».

Надо сказать, что если Эмма Григорьевна не видит возможности найти стукача среди тех людей, которым Мандельштам читал своё стихотворение, то для самого Осипа Эмильевича это было сделать куда проще. Достаточно было отделить тех, кому он читал свои стихи до предупреждающего звонка из ОГПУ, от тех, кому они стали известны уже после того, как он принял решение не реагировать на полученное им предостережение.

Правда, есть ещё и хорошо прослушивающиеся стены писательского дома. Поэтому, если в ноябре 1933 года Эмму Герштейн Мандельштам пригласил к себе, чтобы ознакомить её со стихотворением про Сталина, то с приехавшей в Москву Анной Ахматовой поэт говорил об этом стихотворении на февральских московских улицах.

Осип Эмильевич постоянно влюблялся в красивых женщин, и о том, что он был влюблён в красавицу Марусю Петровых, прямо написано в мемуарах Герштейн. Поэтому её, так же как и Льва Гумилёва, он первоначально должен был оберегать от знакомства с этим стихотворением. Видимо, Петровых была среди тех, кто уже после предостерегающего телефонного звонка из ОГПУ был ознакомлен с текстом стихотворения. Думаю, именно этим доводом Мандельштам убедил приехавшую к нему в воронежскую ссылку Ахматову в непричастности Петровых к его аресту.

В цитируемых выше отрывках из мемуаров Герштейн были два момента, когда Эмма Григорьевна, по её словам, крайне удивилась услышанному. Первый раз она удивилась, когда из реплики Надежды Яковлевны узнала, что Нине Николаевне Грин не только известно об этом стихотворении, но что Нине Николаевне больше нравится не первый, а второй вариант. Второй раз Эмма Григорьевна пишет о своём удивлении, когда Осип Эмильевич на следствии записал стихотворение «с последними двумя строчками».

Эмма Герштейн об этом прямо не пишет, но из её воспоминаний следует, что последними строчками и различаются два варианта стихотворения Мандельштама. Чтобы сохранить стихотворный ритм, приведу последние четыре строчки этого широко известного сейчас стихотворения:

Как подкову, кует за указом указ —Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.Что ни казнь у него – то малинаИ широкая грудь осетина.

Но ведь Сталин не осетин! И фамилия у него чисто грузинская – Джугашвили. Поэтому перед нами не первоначальный вариант, а другой, более поздний, второй вариант стихотворения. Дело в том, что первоначальный вариант содержит крайне оскорбительное высказывание в адрес Сталина. В первоначальном варианте две последние строчки звучат так:

Что ни жизнь у него – то малинаИ широкая жопа грузина.

Вот такой «каламбур» – который, по словам булгаковского Воланда, «был не совсем хорош», – сочинил Мандельштам в ноябре 1933 года. Именно с этим первым вариантом Осип Эмильевич ознакомил Эмму Герштейн и, испытывая радость, говорил ей, что «это комсомольцы будут петь на улице… в Большом театре… на съезде».

Одного только не учёл воодушевлённый поэт: чтобы комсомольцы пели эти стихи на улице, в театре или на съезде, надо, чтобы они для начала выучили текст стихотворения. А так как текст этого стихотворения никто не напечатает, то Михаил Афанасьевич, с присущим ему юмором, указал в тексте своего романа единственный способ его распространения – написать текст стихотворения на стене общественного туалета среди других аналогичных ему текстов.

В тот день, когда стало известно, что рассмотрение дела Мандельштама закончено и вечером Осип Эмильевич отправится поездом в Чердынь, кто-то из тех, кто находился тогда в квартире Мандельштама, вспомнил, что в былые времена было принято собирать деньги каторжанам. Идея понравилась, и Анна Ахматова, которая за день до ареста Осипа Эмильевича приехала в Москву, вместе с Ниной Ольшанской отправилась по квартирам собирать деньги для ссыльного поэта.

Судя по тому, как это описано в воспоминаниях Ахматовой, можно сделать вывод, что Михаил Афанасьевич, выслушав пришедших к нему Анну Андреевну и Ольшанскую, денег Мандельштамам не дал. Но вот его жена, Елена Сергеевна Булгакова, которая пришла домой чуть позже, услышав о просьбе помочь семье ссыльного, тут же раскрыла сумочку и отдала всё, что было, из своего кошелька. Вот как об этом вспоминала Анна Ахматова:

«Всё было кончено, Нина Ольшанская и я пошли собирать деньги на отъезд. Давали много. Елена Сергеевна Булгакова заплакала и сунула мне в руку всё содержимое своей сумочки».

Текст романа «Мастера и Маргариты» свидетельствует, что Булгаков, который начинал свою трудовую деятельность врачом, вместо денег дал тем, кто решил вспомнить о былых временах, простой совет: попить валерьяночки и успокоиться.

В следующей главе подробно разберём, как кутерьма в писательском доме вокруг ареста Мандельштама и сбора для него денег описаны в романе.

Глава 1.4

Кутерьма в романе и в писательском доме

Бухгалтер варьете Василий Степанович Ласточкин после посещения Комиссии зрелищ и увеселений облегчённого типа, где его встретила испуганная секретарша и сообщила, что руководитель пропал и вместо него за рабочим столом сидит один костюм, отправляется в филиал этой Комиссии в Ваганьковский переулок.

«Несколько посетителей, в числе их только что явившийся Василий Степанович, стояли в оцепенении и глядели на плачущую барышню за столиком, на котором лежала литература, продаваемая барышней. В данный момент барышня никому ничего не предлагала из этой литературы и на участливые вопросы только отмахивалась, а в это время и сверху, и снизу, и