«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

Тогда возникает вопрос: почему в своём романе Булгаков зашифровал Анну Андреевну таким странным образом – голой, да ещё с багровым шрамом на шее? Чтобы расшифровать эту булгаковскую загадку, достаточно внимательно ознакомиться с биографией поэтессы и при этом обратить внимание на те факты, которые не принято широко освещать в биографиях известных людей.

В 1910 году – после долгих уговоров – Анна Андреева согласилась выйти замуж за Николая Гумилёва. Сразу после свадьбы молодые уехали в Париж. Во время этой поездки – фактически во время медового месяца – произошла случайная встреча поэтессы с итальянским художником Амедео Модильяни. Позже Ахматова вспоминала, что итальянец произвёл на неё впечатление, несмотря на странный вид: художник был одет в вельветовые штаны и жёлтую куртку. Его манеры были настолько галантными и безупречными, что Анна забыла обо всём. Вскоре после этого знакомства Гумилёв и Ахматова вернулись домой в Россию.

Однако молодая и стройная Ахматова не выходила из головы у Модильяни, и через полгода Анна Андреевна получила от художника первое письмо. Вслед за первым письмом последовал целый поток писем с просьбой приехать к нему в Париж. Страстные письма дали результат: рассорившаяся к лету следующего года с мужем, поэтесса уехала к Амедео. После нескольких месяцев, проведённых в Париже, Анна Андреевна приняла решение вернуться в Россию, и при расставании художник преподнёс ей прощальный подарок – 16 картин с её портретами. Все эти картины пропали во время Великой Отечественной войны, но Анна Андреевна познакомилась с Булгаковым задолго до её начала, поэтому Михаил Афанасьевич вполне мог те картины видеть, когда приезжал в Ленинград.

В настоящее время судить о том, что было изображено на картинах, можно по сохранившимся эскизам Модильяни, на которых он изобразил Ахматову. Причём некоторые эскизы выполнены в стиле «ню». Таким образом, становится понятно, почему Гелла на страницах булгаковского романа голая. Но отчего на шее у неё появился багровый шрам?

А всё оттуда же – от Амедео Модильяни! Художник умер в 1919 году, и слава пришла к нему уже после смерти. Но любой, кто когда-либо видел созданные им женские портреты, без труда отличит его работы от работ других мастеров портретной живопись. Портреты Модильяни имеют характерное отличие, свойственное только этому живописцу: женщины на портретах Модильяни изображены… с болезненно искривлёнными шеями. Видимо, с такой же болезненно искривлённой шеей художник изобразил и Ахматову на одном из портретов.

Не стоит удивляться, что Анна Ахматова появляется на страницах романа не только в образе девушки, продающей литературу и участвующей в хоровом исполнении песни «Славное море, священный Байкал…», но и в образе ведьмы Геллы. Ведь сюжет «Мастера и Маргариты» строится на фактах из биографии автора романа, поэтому мы ещё не раз столкнёмся с тем, что один и тот же человек скрывается за различными персонажами этого повествования.

В одном из эпизодов «Мастера и Маргариты» Гелла пытается влезть в окно рабочего кабинета финдиректора Варьете Римского. Никаких других значимых действий этот персонаж из свиты Воланда не совершает. К стихотворению Осипа Мандельштама этот эпизод с лезущей в окно ведьмой имеет только косвенное отношение, так как он связан совсем с другой историей, зашифрованной Михаилом Булгаковым на страницах романа. Но нам всё-таки уже сейчас необходимо выяснить, кто является прототипом Римского, к которому хочет пробраться Гелла – Ахматова. А для этого необходимо несколько слов сказать о директоре театра, где Римский работает.

Глава 1.6

Стёпа Лиходеев и Римский

Уверен, нет человека, который бы не смеялся, читая, как утром в своей квартире пробуждался директор Театра Варьете Степан Аркадьевич Лиходеев после пьяного загула. Стёпа даже не мог вспомнить, вчера ли это было, а если вчера, то где? Процитирую первую фразу, с которой Булгаков начинает рассказ о разгильдяе-директоре:

«Если бы в следующее утро Стёпе Лиходееву сказали бы так: «Стёпа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!» – Стёпа ответил бы томным, чуть слышным голосом: «Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану».

И чуть дальше, в тексте той же главы, действие которой происходит в «нехорошей квартире», Михаил Афанасьевич так описывает момент пробуждения Степана Аркадьевича:

«Пошевелив пальцами ног, Стёпа догадался, что лежит в носках, трясущейся рукой провёл по бедру, чтобы определить, в брюках он или нет, и не определил. Наконец, видя, что он брошен и одинок, что некому ему помочь, решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило».

Над кем же мог так смеяться Михаил Булгаков? Кто послужил прообразом Стёпы Лиходеева? Вы удивитесь, но за образом этого запойного гуляки, который даже не помнит, что вчера подписал договор с иностранным артистом, а уже на следующее утро об этом забыл, за образом того самого Стёпы, который будет из Ялты давать телеграммы-распоряжения, скрываются не один, а сразу два очень известных человека, имена которых до сих пор с уважением произносят в театральных кругах. Это Константин Сергеевич Станиславский и Владимир Иванович Немирович-Данченко.

Вопреки укоренившемуся мнению, Булгаков писал не фантастический, а автобиографический роман, и театр, с которым был накрепко связан драматург и актёр Михаил Булгаков, был МХАТ. А отцами-основателями МХАТа как раз и являются Станиславский и Немирович. МХАТ в те годы фактически раскололся и каждый из отцов-основателей, сохраняя видимость единства театра и труппы, руководил своей половиной МХАТа. (Эта ситуация достаточно подробна описана Булгаковым в «Театральном романе».) А так как каждый из отцов-основателей не желал уступать своё место другому, то даже в случае отъезда – в Париж, в Ялту или в подмосковный правительственный санаторий – они телеграммами и телефонными звонками продолжали руководить и административно-хозяйственной, и постановочной работой театра.

Михаилу Булгакову подобная неразбериха в руководстве стала, что называется, боком. Ещё 19 января 1930 года драматург Булгаков читал пьесу о Мольере во МХАТе, и театр принял её к постановке. Постановкой пьесы одно время руководил один из отцов-основателей, а потом передал постановку другому отцу-основателю. В результате подготовку к показу так бессовестно затянули, что в 1935 году Михаил Афанасьевич хотел забрать пьесу из МХАТа. Только через шесть лет, 16 февраля 1936 года, состоялась премьера «Мольера».

Но ведь денежные отчисления автору пьесы шли не только от приобретения театром пьесы, но и от каждого показа. Поэтому если театр брался за постановку какой-нибудь пьесы, то с театром обговаривался срок, в течение которого должна быть подготовлена премьера спектакля. Но во МХАТе на подобные «пустяки» внимания не обращали, тем более что пьесы Булгакова часто попадали под запрет Главреперткома. И такое безразличие к автору, который не может понять, когда же кончатся