«Мастер и Маргарита». Роман Михаила Булгакова о времени и о себе - Александр Сергеевич Разумов

Не Ольшанская, которая с Анной Андреевной отправилась по квартирам собирать для Мандельштама деньги, а Ахматова, которая была близко знакома с Булгаковым, могла предложить напарнице обратиться с просьбой о деньгах к Михаилу Афанасьевичу.

«На лестницу выбежал секретарь филиала и, видимо сгорая от стыда и смущения, заговорил заикаясь».

Чтобы понять, почему в романе Булгакова Ольшанская названа секретарём, надо несколько слов сказать о самой Нине Антоновне. Эта молодая и очень красивая женщина жила со своим вторым мужем Виктором Ардовым и сыном от первого брака Алёшей Баталовым в одном подъезде с Осипом Эмильевичем. Мандельштамы жили на пятом этаже, а семья Ардова – на первом. Когда Лев Гумилёв первый раз приехал из Ленинграда в новую квартиру Мандельштамов, то оказалось, что ему негде ночевать. Осип Эмильевич обратился к Нине Антоновне с просьбой помочь с размещением Льва Гумилёва. Та согласилась. Через некоторое время с Ниной Ольшанской познакомилась и приехавшая из Ленинграда Анна Ахматова. Так завязалась крепкая дружба этих двух женщин. По воспоминаниям Эммы Герштейн, если кому и доверяла свои секреты Анна Андреевна, то это была только Нина Ольшанская.

Но ни Нина Антоновна, ни её муж Виктор Ардов не были среди тех, кто входил в близкий круг общения Осипа Мандельштама, то есть они не входили в круг «хористов». То, что Ольшанская в тот день пошла собирать деньги вместе с Ахматовой, объясняется, в первую очередь, её дружбой с Анной Андреевной. При этом она выступала скорее как общественница – что-то вроде старшего по подъезду, – а не как член созданного Мандельштамом «хора». Чтобы выделить некий официальный статус пришедшей с Анной Андреевной Ольшанской, Булгаков называет её секретарём. То, что в тексте романа этот секретарь – мужчина, большого значения не имеет. Это вполне допустимый приём при шифровке такого сложного произведения, как «Мастер и Маргарита», ведь секретарь далеко не главный герой этого романа.

«– Видите ли, доктор, у нас тут случай массового какого-то гипноза… Так вот, необходимо… – Он не докончил фразы, стал давиться словами и вдруг запел тенором:

Шилка и Нерчинск…

– Дурак! – успела выкрикнуть девица, но не объяснила, кого ругает, а вместо этого вывела насильственную руладу и сама запела про Шилку и Нерчинск».

Ольшанская (секретарь), видимо, начала разъяснять Булгакову необходимость сдать деньги на помощь осуждённому Мандельштаму. Но для писателя, который понимал, что сдать сейчас деньги – это косвенным образом согласиться с текстом написанного Осипом Эмильевичем стихотворения про Сталина, доводы Ольшанской звучат, как песня каторжан про Шилку и Нерчинск, ведь эту песню очень скоро может запеть каждый, кто чем-то выразит свою симпатию к ссыльному поэту.

Ахматовой (девице) кажется, что Ольшанская в своих разъяснениях несколько перестаралась. Девице разъяснения секретаря не нравятся, поэтому в тексте романа у девицы вырывается крик: «Дурак!» После этого Анна Андреевна решила дать свои пояснения о необходимости сбора денег, но… но все её слова звучат для Булгакова всё той же старой каторжанской песней про Шилку и Нерчинск.

«– Держите себя в руках! Перестаньте петь! – обратился доктор к секретарю.

По всему было видно, что секретарь и сам бы отдал что угодно, чтобы перестать петь, да перестать-то он не мог и вместе с хором донёс до слуха прохожих в переулке весть о том, что в дебрях его не тронул прожорливый зверь и пуля стрелка миновала!

Лишь только куплет кончился, девица первая получила порцию валерьянки от врача, а потом он побежал за секретарём к другим – поить их».

Конечно, в том разговоре с Ахматовой и Ольшанской Булгаков не восклицал: «Перестаньте петь!» и Ахматова не называла дурой Нину Антоновну. Просто Михаил Афанасьевич в свойственной ему гротесковой манере отобразил в тексте романа психологический настрой того разговора.

Судя по тексту этого эпизода, к Ольшанской (секретарю) обратился Булгаков с призывом успокоиться («держите себя в руках!») и перестать провоцировать людей сбором денег для политического ссыльного («перестаньте петь!»). Ведь Булгаков знает, что Ольшанская не член «хора». Его пасынок Серёжа Шиловский дружит и играет во дворе с сыном Ольшанской Алёшей Баталовым. Знает, что Нина Антоновна не пропитана культом Мандельштама, прекрасно жила без его стихов и идей и сейчас собирает деньги с жильцов только потому, что пошла вслед за Ахматовой. Поэтому в тексте романа именно к секретарю обратился доктор: «Держите себя в руках! Перестаньте петь!» Но в реальном разговоре Булгаков, конечно, был не столь краток и разъяснил, почему надо перестать собирать деньги. И когда Ольшанская выслушала обоснованный отказ сдать деньги, то «по всему было видно, что секретарь и сам бы отдал что угодно, чтобы перестать петь».

Другое дело – Анна Ахматова. Но Анна Андреевна, когда шла к Булгакову, никак не ожидала встретить отказ, тем более в такой категоричной форме. Как видно из текста романа, столь резкая позиция Михаила Афанасьевича, с которой Ахматова столкнулась, на поэтессу в некотором роде подействовала (девица первая получила порцию валерьянки от врача). Обратите внимание, в следующем эпизоде именно Ахматова (девица) будет рассказывать историю появления мандельштамовского «хора» в Нащокинском переулке.

Чтобы отделить в тексте романа один реальный эпизод – сбор денег – от другого реального эпизода – истории появления Мандельштама в писательском доме, Булгаков вставляет между этими двумя зашифрованными историями короткую реплику бухгалтера Варьете.

«– Простите, гражданочка, – вдруг обратился Василий Степанович к девице, – кот к вам чёрный не заходил?..

– Какой там кот? – в злобе закричала девица. – Осёл у нас в филиале сидит, осёл! – и прибавила к этому: – Пусть слышит! Я всё расскажу, – действительно рассказала о том, что случилось».

Рассказывая в своих мемуарах о вселении Мандельштама в писательский дом, Эмма Герштейн пишет, что не знает, «кто внёс за него деньги за квартиру и вообще был ли сделан паевый взнос». Но зато не только члены писательского кооператива – а Михаил Булгаков в их числе, но и Анна Андреевна Ахматова знали, что здесь не обошлось без Николая Ивановича Бухарина, который многие годы оберегал и, можно сказать, пестовал Осипа Эмильевича. В частности, когда Мандельштам вконец измучился, выгребаясь из долгой истории с «переводом» «Уленшпигеля», именно Николай Бухарин организовал ему две творческие командировки в Армению и отдых в правительственном санатории на Чёрном море. Причём и в Армению, и в санаторий Осип Эмильевич ездил не один, а с женой.

«Оказалось, что заведующий городским филиалом, «вконец разваливший облегчённые развлечения» (по словам девицы), страдал манией организации всякого рода кружков.

– Очки втирал начальству! – орала девица».

Бухарин известен был как теоретик марксизма и создатель «Школы молодых марксистов». Эта школа существовала в конце 20-х – начале 30-х годов, и вместе со школой по всей стране заработали кружки политпросвещения, где изучали новую «религию» – марксизм, над развитием теоретических основ которого как раз и работал Николай