Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

При содействии того же Матковского и некоего Ивана Степанова, сотрудника японской жандармерии в Харбине, Воронин поступил на службу к майору Хара, начальнику Особого отдела при японской жандармерии.

Вскоре в Харбине начались аресты железнодорожных служащих КВЖД, особенно тех, кто состоял в советских профсоюзных организациях. Арестованным вменялась в вину подрывная работа против японских властей в Маньчжурии, но, если они вносили основательный выкуп Воронину, их отпускали на свободу. Полученные деньги делились среди избранных служащих жандармерии, включая майора Хара. В короткое время Воронин стал его правой рукой во всех делах, касавшихся русских эмигрантов и советских граждан.

Деятельность Воронина особенно расцвела весной 1935 года, когда с переходом дороги в японское владение русские железнодорожные служащие получили большие заштатные и другие денежные выплаты. Большинство из них до этого взяли советские паспорта. С получением же заштатных многие решили отказаться от советского подданства и остаться на постоянное жительство в Маньчжурии, зная по собственному опыту, как легка и привольна была их жизнь в этом крае.

Другие решили с течением времени перебраться в Шанхай или эмигрировать в Соединенные Штаты или в другие страны. Начались ходатайства через Бюро эмигрантов о переходе опять на положение эмигрантов.

Среди этой группы железнодорожников для Воронина и его японского начальства нашлось обширное поле деятельности. Под видом поиска лиц, якобы оставленных в Маньчжурии на положении сотрудников советской агентуры, начались массовые аресты и вымогательства. Для арестованных создавались особо тяжелые условия. В одиночные камеры сажали по четыре-пять человек, а в камеры, рассчитанные на десять человек, сажали по тридцать и больше; по японскому обычаю, арестованных заставляли часами сидеть на корточках, питание было самое скудное, и заключенным почти не давали воды. Человек, проведший в таких условиях несколько дней, на первом же допросе соглашался платить требуемый от него выкуп и по выходе на свободу немедленно записывался в советском консульстве для отправки в СССР.

Рассказы пострадавших вызвали панику среди тех, кто подал заявление о переходе на положение эмигрантов. Начался поток в СССР. Эшелоны, отходившие вначале пустыми, теперь были набиты до отказа. Каждый, получивший хотя бы частичный расчет, торопился поскорее уехать, чтобы не попасться в руки японской жандармерии и ее наемных русских агентов.

Как выяснилось впоследствии, большинство железнодорожников, уехавших в Советский Союз, попали из огня да в полымя, так как советские власти взяли их на учет, как «выходцев из враждебной социальной среды, якшавшихся с белогвардейцами… и выехавших после вербовки японцами в СССР для шпионско-диверсионной работы»[113].

Осенью 1935 года, накануне приезда императора Маньчжоу-Го Пу И, в Харбине были произведены массовые аресты среди советских граждан и эмигрантов, которые, по мнению японской жандармерии и ее русских служащих, могли организовать покушение. После недельного пребывания в переполненных до отказа камерах все, за исключением небольшой группы, были освобождены с обязательством немедленно выехать из Маньчжурии: советским гражданам в СССР, а эмигрантам – в Шанхай.

Среди этой группы находился Р.Е. Колпакчи, журналист, новый редактор просоветской газеты «Молва», которую передал ему для редактирования Н.П. Нечкин.

За работу над этой группой взялся сам Воронин с помощниками Степановым, Серебровым, Шаныгиным и Смоляром. После первых же пыток Колпакчи выписал чеки на все, что находилось на его имя в банке. Получив деньги, Воронин заставил Колпакчи дать показания против ряда эмигрантов и затем добился согласия майора Хара на арест оговоренных лиц.

Одно из показаний Колпакчи касалось служащего Бюро по делам российских эмигрантов Н.П. Казнова. Он был арестован перед зданием Бюро Серебровым и двумя японскими жандармами. Другими оговоренными Колпакчи оказались В.В. Сапелкин и И.Н. Неверовский, которых русские агенты и японские жандармы застали в ресторане, когда какой-то незнакомец щедро угощал их. Воронинские помощники решили, что незнакомец – советский гражданин.

Казнов на второй день ареста был подвергнут жестокой пытке: «Воронин, Серебров и Смоляр избивали меня чем попало, потом применили вливание смеси воды с керосином и перцем через нос из чайника. Воронин при одном допросе ударил меня браунингом по носу, надломил хрящ, рвал волосы на голове, а сбив с ног, пытался пинками ног попасть в область паха. Все пытки Воронин производил с надменной усмешкой и видимым удовольствием, как явный садист»[114].

Доведенного побоями и пытками почти до потери сознания Казнова подводили к столу и прикладывали отпечатки его пальцев на чистые листы бумаги или всунутым в руку пером выводили его фамилию. На следующий день при продолжении допроса Воронин зачитывал то, что было записано накануне, выдавая это за показания самого Казнова. Эти показания касались шпионажа в пользу Советского Союза в таких областях, как экономическая жизнь Маньчжурии, хотя при КВЖД существовало Экономическое бюро, ведавшее открыто всесторонним обследованием края, в котором работали русские эмигранты, китайские и советские служащие КВЖД. Другие сфабрикованные показания были направлены против таких лиц в Харбине, как архиепископ Мелетий, бывший генерал-губернатор Гондатти, генерал Кислицын, Гордеев и другие служащие Бюро эмигрантов.

Воронин усиленно допытывался у Казнова, в каких тайных организациях тот состоял, где и когда бывал на советской границе, где ее переходил. На отрицание Казнова Воронин отвечал: «Если здесь не скажешь, то скажешь все, когда японцы отправят тебя на станцию Гродеково в ГПУ. Там ты все расскажешь».

Пытки, истязания и издевательства над Казновым продолжались две недели. Однажды в полночь Воронин вызвал к себе Казнова и заставил прослушать написанный им рапорт в штаб Квантунской армии, где говорилось о том, что русские эмигранты в Маньчжурии в силу их тесной связи с советскими гражданами не могут являться для японских властей благонадежными и поэтому желательными элементами. Воронин также сообщал японскому командованию, что русское духовенство неблагонадежно, причем как пример приводился арест священника Алексея Филимонова.

После освобождения Казнова и высылки его из Харбина в Северный Китай в различных эмигрантских газетах появились статьи о блестящей работе политического розыска при японской жандармерии в разоблачении советских агентов. Казнов, как и другие, были названы «шпионами и провокаторами» в брошюре Фашистского союза, озаглавленной соответствующим образом «Щупальцы красного Коминтерна». Особая честь в работе «по отсечению этих щупальцев» отводилась чинам японской жандармерии, Воронину и другим русским сотрудникам.

Священник Алексей Филимонов был арестован в 1934 году в Харбине по подозрению в шпионаже в пользу Советского Союза. Ему ставили в вину, что он был тайным агентом Иностранного отдела ГПУ при харбинском консульстве СССР, и даже указывали, что он получал за свою работу 75 долларов в месяц. Об аресте Филимонова сообщалось в харбинской прессе, причем приводились фотостаты документов, уличающих его в шпионаже. Харбинская пресса была обязана помещать всю информацию, которая шла