Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

Осенью 1935 года японская жандармерия в Харбине арестовала Д.И. Шевченко, старшего агента Харбинской железнодорожной полиции на Западной линии дороги, занимавшего эту должность около 18 лет. Шевченко по поручению главы японской военной миссии полковника Камасубара расследовал бесчинства, произведенные в Трехречье карательным отрядом Хабаровского ГПУ под командованием Жуча.

Шевченко был арестован вместе с генералом Акинтиевским и другими видными деятелями русской эмиграции. После двух месяцев ареста в японской жандармерии Шевченко был освобожден, после чего ему пришлось лечь в госпиталь. Нет сомнений в том, что и к этой группе заключенных жандармские власти и их русские помощники применяли пытки.

Два брата Тауц, сыновья бывшего хабаровского полицмейстера, служившие в японской жандармерии, вместе с одним жандармом, переодетым в штатское платье, привезли в караульное помещение на строящейся Лафа-Харбинской дороге Чеповецкого, костюмера Железнодорожного собрания. Привоз арестованного за несколько миль от Харбина, да еще в караульное помещение, откуда русской страже было приказано выйти и не появляться, пока их не позовут, мог означать только одно.

На вопрос одного из караульных, почему его привезли сюда, костюмер ответил, что его уже полгода допрашивают, не советский ли он агент, а теперь почему-то привезли сюда, и он боится, что его будут пытать, а может быть, и убьют. Затем снова появились отлучившиеся на время братья Тауц и японец-жандарм, и русским стражникам пришлось выйти и ждать до утра, пока не освободится караульное помещение.

Исчезновение костюмера вызвало много разговоров, но никакого расследования по этому делу не последовало.

Самоуправство и бесчинство в японских жандармских органах Маньчжоу-Го шло в Харбине и на линии дороги. Людей арестовывали по простому доносу, держали в тюрьме без предъявления обвинений, пытали зачастую до смерти. Если их выпускали, то не давали никаких объяснений по поводу причин ареста, но обязательно требовали не разглашать того, что с ними во время ареста происходило.

В городе Маньчжурия вследствие чрезмерного рвения русского полицейского Иванова, старавшегося выслужиться перед японской военной миссией, погибли бывший командир Приморского драгунского полка полковник Семенов, полковник А.М. Заалов и священник Глинский.

Семенов был арестован японской жандармерией после того, как полицейский Иванов сообщил о своих подозрениях, что тот поддерживает связь с советскими агентами. При обыске полковника Семенова была найдена расписка на сумму в 200 гоби, которые он занял у эмигранта, взявшего советский паспорт. Семенов часто бывал в стесненных материальных условиях, и ему время от времени приходилось занимать небольшие суммы у своих знакомых. Так было и на этот раз. Заслуженного русского офицера, героя Первой мировой войны, несколько раз раненного, подвергли жестокому допросу и пыткам в жандармском застенке в присутствии русских помощников, включая и Иванова. После продолжительных пыток Семенов умер.

Полковнику Заалову полицейский Иванов поставил в вину спекулятивные операции, которым он к тому же придал характер связи с советскими агентами. От ареста и пыток не спасло даже положение Заалова: он был начальником Бюро по делам русских эмигрантов на станции и в городе Маньчжурия.

В том же японском жандармском застенке был замучен и священник Глинский.

В районе Трехречья подвизались некие Сасо и Москалев. Первый был представителем японских властей на всем Трехречье, второй, бывший семеновский «генерал из поручиков», был его помощником и советником по русским делам. Сасо был облечен широкими полномочиями вести работу по своему усмотрению. Работа заключалась в вылавливании коммунистов и сочувствующих им лиц, просочившихся в Трехречье. Под категорию этих лиц Сасо и Москалев подводили каждого, кто по тем или иным причинам был им неугоден.

Одной из многих жертв их деятельности был старожил Трехречья, казак Мунгалов, одно время избранный атаманом забайкальской станицы. Мунгалов был человек решительный и смелый в осуждении беззакония, чинимого Сасо и Москалевым. Мунгалов неожиданно исчез, затем появился в Тяньцзине. После выяснилось, что японские власти, на основании донесения Сасо и Москалева, выслали Мунгалова в Тяньцзинь.

Москалев не оставил Мунгалова и в Тяньцзине. Он сфабриковал против него обвинение в том, что Мунгалов настраивал китайских рабочих против японских властей и вел антияпонскую пропаганду. Мунгалов был арестован, сидел несколько месяцев в японской жандармерии и затем был казнен.

Другим рьяным служащим японской жандармерии был Б.Н. Шепунов. Окончив в 1917 году Елисаветградское военное училище, он служил в Южной Добровольческой армии, затем прибыл во Владивосток, где поступил в Пограничный корпус.

После крушения Белого движения он попал в Маньчжурию, где предложил свои услуги японским властям.

При захвате Маньчжурии японскими войсками Шепунов был назначен начальником небольшого русского отряда, который двигался на восток с японскими передовыми частями. На станции Пограничная он был назначен полицейским надзирателем с приказом очистить район от просоветских и советских элементов.

Шепунов рьяно принялся за дело, зачастую совершенно не разбираясь ни в чем и арестовывая людей по клевете и ложным обвинениям, в которых в эмигрантской среде недостатка не было. Под понятие «просоветский» мог подходить каждый, у кого оставались родственники по ту сторону границы, кто недавно перешел границу сам, кто был связан какими-либо узами или интересами с русским Дальним Востоком.

Все это представляло для Шепунова рабочий материал, который нужно было «взять на учет». Учет шел с допросами, поркой, битьем, длительными пытками и кончался зачастую расстрелами.

О том, как производились пытки, Шепунов показал 12–15 лет спустя:

«На допросе все арестованные, как правило, избивались палками, а к некоторым из них применялись так называемые „чайники“. Эта пытка заключалась в том, что арестованным в лежачем положении через нос из чайника наливали воду, что вызывало сильную боль и затрудняло дыхание.

Не выдержав таких пыток, арестованные соглашались давать показания такие, какие от них требовались. Не скрою, что применение таких пыток нередко кончалось смертью арестованных… Должен признаться, что я также являлся соучастником этих преступлений и лично избивал арестованных, добиваясь от них вымышленных показаний»[116].

Во время образования Бюро по делам российских эмигрантов Шепунов был назначен начальником отдела на станции Пограничная. Новая должность дала ему еще более широкие полномочия и больший размах.

По работе в японской разведке Шепунов был тесно связан с неким Сузуки, считавшимся знатоком Сибири и Дальнего Востока только потому, что посидел в нескольких советских тюрьмах. По прибытии в Харбин Сузуки был причислен японской военной миссией к одному из отделов разведки по Приморью. Сближение Шепунова и Сузуки оказалось выгодным для обоих. Первый стал пользоваться большим доверием и покровительством японских властей, а второй стал получать обширный разведывательный материал, который Шепунов доставал от партизан и приграничных жителей. Часто этот материал доставался при помощи пыток, когда опрашиваемые готовы были дать любые показания, вплоть до самых фантастических,