Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

— Думаешь, я не знаю, что сделала? Я каждую минуту своей жизни вспоминаю это! Каждую! Я смотрела на тебя и думала о ней. Я праздновала твой день рождения и думала о ней. Я укладывала тебя спать и думала, в какой постели спит она. Жива ли. Здорова ли. Любит ли её хоть кто-то так, как должна была любить мать. Мать, которая откупилась собственным ребёнком, бросила своё дитя!

У меня всё внутри ломит, будто кто-то медленно выкручивает рёбра одно за другим. Разваливаюсь на куски. Я словно чучело, набитое соломой. Во мне ни мыслей, ни желаний.

— Почему не рассказала раньше?

— Потому что боялась. Сначала его. Потом того, что он узнает про тебя. Потом того, что если я начну искать вторую девочку, он найдёт нас обеих. А потом… потом прошло слишком много лет. И я уже не знала, как сказать это тебе, как вообще можно признаться в таком.

— Как звали его?

— Не надо.

— Мам.

— Не надо, слышишь? Я всё тебе рассказала. Этого достаточно.

— Нет, недостаточно. Я должна знать его имя.

Она смотрит на меня с такой тоской, будто заранее знает, что следующий шаг разрушит остатки того, что ещё можно было не трогать.

Молчит.

— Мам.

Её губы дрожат.

— Его звали… Борис Кофман.

Глава 45

Вера

Раздавленная и потерянная, возвращаюсь в поместье.

С неба падают первые снежинки — белоснежные, чистые, идеальные. Но мне совершенно не до созерцания природной красоты. Меня выворачивает наизнанку после разговора с мамой.

Я, наверное, не должна сейчас быть здесь. Очень тяжело даётся сама мысль о том, что мне придётся взглянуть на Анюту и понять, что все сомнения, терзающие меня, были вовсе не плодом воображения. Ещё страшней увидеть Андрея и понять, какую роль в этой истории сыграл он.

Мне бы прямиком в полицию, но что я им скажу?

У меня есть лишь слова мамы, мои личные догадки и это страшное внутреннее знание, которое живёт где-то под рёбрами и внушает, что Анюта моя. Этого мало. Слишком мало. Меня поднимут на смех или, хуже того, спугнут тех, кто и без того слишком долго прятал правду.

Автомобиля Андрея перед домом нет, и я быстро взбегаю на крыльцо. Распахиваю дверь, почти врезаясь в Татьяну Павловну.

— Верочка, вы уже вернулись? Мы не ждали вас раньше вечера.

— Да, я… Где Анюта?

— Они с Андреем Юрьевичем уехали в парк, буквально после вашего отъезда собрались.

— Чёрт… — цежу сквозь зубы. — Ладно. Я тогда буду у себя.

— Кстати, Вера, вас Элла Борисовна искала, — экономка поджимает недовольно губы.

— Элла? Она встала? Жива?

— О, живее всех живых.

— И где она теперь?

— Ушла в сад. Гуляет, наверное. Ей полезно, пускай мозги проветрит.

Киваю благодарно и выхожу из дома. Огибаю его, выхожу на дорожку, ведущую к зимнему саду. Отчего-то уверена, что она именно там.

Стеклянный купол зимнего сада мутнеет от дыхания растений. Снаружи падает медленный снег, внутри же воздух густой, влажный, пахнущий перегретой землёй и сладкой гнилью прелых лепестков. Кусты роз стоят ровными рядами. Белоснежные, безупречные, взращённые из чьей-то навязчивой идеи о совершенстве.

Элла стоит у пышного куста роз. Нежно гладит бархатные лепестки, пропуская между пальцев. Секатор в её руке работает ритмично, как метроном.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Белые бутоны опадают на влажный грунт.

На её плечах тонкая светлая накидка в пол, благодаря которой Элла почти сливается с цветами, и только каштановые волосы выбиваются, резко контрастируя на этом белоснежном фоне.

— Ты опоздала, — словно каким-то шестым чувством ощущает меня Элла.

Останавливаюсь в нескольких шагах.

— Я не назначала время.

— Всё равно опоздала. Это идеальное место, правда? Тепло среди холода. Жизнь и гниение существуют рядом. А вокруг красота, выращенная в стеклянной клетке.

Она резко разворачивается лицом ко мне. Глаза зелёные, цвета сочной листвы. Настолько знакомые, что внутри всё болезненно сворачивается в тугой жгут. Я видела эти глаза каждое утро всю свою жизнь в отражении, но не узнала их, когда это было так важно.

— У меня была сестра. Близняшка.

Секатор замирает в воздухе.

Щелк.

Очередной бутон падает на землю и катится к острым носам белых сапожек.

— Была, — соглашается Элла спокойно. — Это очень печальная история.

— Я хочу знать, зачем ты забрала мою дочь.

— Забрала дочь? Ты так в этом уверена? И доказательства, должно быть, имеются?

— Мне не нужны доказательства. Я чувствую это…

— Сердцем? — Вздергивает со скепсисом бровь. — Впрочем, ты права.

Влажный воздух ещё больше густеет. Он киселём расползается по лёгким, и кажется, вот-вот забулькает, а я захлебнусь в этой вязкой жиже и опорочу своей смертью эту стерильную святыню лицемерия.

Значит, всё, что я чувствовала к Анюте — настоящее.

Элла делает шаг ближе. Между нами лишь куст белых роз. Она касается одного бутона пальцами и медленно проводит по лепесткам.

— Всё произошло можно сказать случайно. У меня всю жизнь было ощущение, что чего-то не хватает. Как будто часть меня живёт где-то отдельно. Потом случилась пересадка костного мозга. Я шла лишь познакомиться со своим донором, но нашла тебя. И ты… — она коротко усмехается, — ты оказалась беременна. Счастье, не доступное мне.

— И ты решила, что можешь просто украсть его у меня?

— Ты правда считаешь, что всё так просто? Что я проснулась однажды утром и решила: а не украсть ли мне ребёнка у женщины, о существовании которой я толком не знала?

— Но ты знала. И ты это сделала. Не важно, как долго ты шла к этому решению, но ты сделала это.

— Не я, — сжимает крепко челюсти Элла. — Это была не я.

— Чужими руками, с помощью денег, связей, чёрт знает какими методами. Перестань цепляться к словам и признай, что ты сломала мою жизнь!

— У меня не было выбора. Ты можешь не верить мне, но это так. Иначе он просто убрал бы меня, как что-то, что мешает ему, — её голос некрасиво ломается на последнем слове.

— О чём ты говоришь?

— Андрей не оставил мне другого выхода. Он ведь как коршун вокруг Анюты вьётся. Догадываешься почему?

Парализующая сознание мысль мелькает в голове. Прикрываю глаза,