Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

Мы обе одновременно поворачиваем головы.

Чёрный автомобиль медленно вкатывается во двор. Дверь открывается, и первой из машины выскакивает Анюта. В яркой куртке, в шапке с помпоном, она протягивает ладони к снежинкам и тут же смеётся чему-то своему, детскому, светлому. Через секунду из машины выходит Андрей.

Он наклоняется к дочери…

К моей дочери.

Поправляет ей шарф, что-то говорит, и Анюта тут же запрокидывает голову, смеётся ещё звонче.

Самая обычная картина на свете.

Мужчина и ребёнок. Папа и дочка.

И от этого зрелища меня разрывает пополам.

Потому что ещё вчера я бы смотрела на них с теплом. С завистью, может быть. С нежностью. А сейчас не знаю, что чувствую. Ужас. Ярость. Боль. Неверие. Всё сразу. И где-то под всем этим — дикое, первобытное желание рвануть вперёд, схватить Анюту на руки и никому больше не отдавать.

— Не надо, — тихо говорит Элла, будто слышит этот безумный порыв в моей голове.

— Что?

— Не ходи сейчас. Не дай ему увидеть тебя такой, — шепчет она. — Иначе проиграешь ещё до того, как поймёшь правила игры.

Тяжело дышу.

В кои-то веки Элла не выглядит победительницей. Не выглядит женщиной, которая наслаждается тем, что выбила у меня почву из-под ног. Она выглядит… обречённой. Почти больной. Как человек, который слишком хорошо знает цену ошибки.

Но могу ли я ей верить?

Могу ли не верить?

Андрей поднимает голову, будто чувствует взгляд. Смотрит в сторону зимнего сада, и даже сквозь расстояние, снег и мутное стекло мне кажется, что он ищет именно меня.

Отшатываюсь резко от окна.

Нет.

Не сейчас.

Я не могу выйти к нему сейчас.

— Если ты солгала мне… — поворачиваюсь к Элле.

— Тогда у тебя будет ещё один повод меня возненавидеть.

— Поводов мне и так достаточно.

Вылетаю из зимнего сада.

Глава 46

Вера

Тихо вхожу в дом с террасы. Из гостиной доносится смех Анюты и голос Андрея, но я не спешу туда. Я не знаю пока, как мне смотреть в глаза этому человеку.

Сдерживая рыдания, что просятся наружу, поднимаюсь по лестнице вверх.

Я не верю Элле до конца, хотя, признаться честно, вся её история подозрительно похожа на правду и идеально ложится на мои собственные мысли и догадки.

Но как принять это? Как заставить себя возненавидеть мужчину, к которому так отчаянно тянется моя душа?

Я знаю лишь одно — в этом доме оставаться нельзя. Мне нужно заняться сбором доказательств. Собрать информацию и уже с ней идти в полицию, чтобы меня не засмеяли и не дали пинка под зад. Ведь кто станет прислушиваться к голословным обвинениям простой няни, основанным на собственных травмах и маминой исповеди, когда на другой чаше весов богатый, влиятельный и уважаемый мужчина. Достойный, мать его, член общества.

Моя девочка…

Больше всего сейчас мне хочется схватить её в охапку и бежать, не разбирая дороги, чтобы оказаться как можно дальше от этого проклятого места. Но бежать мне некуда.

Кармическая ловушка.

С тошнотворной ясностью вдруг понимаю, что невольно отыграла сценарий, разыгранный однажды мамой. За спиной не свобода, а пропасть. Я оказалась в лапах мужчины, уйти от которого будет не так-то просто.

Да и не могу я уйти одна.

Только вместе с дочерью.

Иначе всё это вообще не имеет смысла.

Но пока…

Из-под кровати достаю свой чемодан, опустошаю шкаф, быстро снимаю с плечиков одежду. Швыряю всё без разбора, чтобы не дать себе ни единой возможности передумать. Во мне и так чертовски мало решимости, и даже секунда промедления может стоить мне той крупицы уверенности в собственных силах, что есть сейчас.

Я держусь на последней нервной клетке. Она уже натянута до предела, и если я позволю себе замедлиться, то либо сяду прямо здесь, среди платьев и пустых вешалок, и буду выть, либо побегу вниз к Андрею, как последняя дура, чтобы отыскать в его тёмных глазах опровержение тому, что успела услышать.

Прокручиваю в голове день родов. Вспоминаю добродушное лицо тётки-акушерки и врача в прямоугольных очках, всё время сползающих на нос. Неужели все они с самого начала знали, что ребёнка я не увижу? Знали абсолютно всё, но отправили меня домой, опустошённую и разбитую, медленно умирать дальше.

Что движет людьми, когда они идут на такое?

Деньги… Конечно, деньги. Андрей им заплатил. Может быть, надавил как следует, отыскал слабые места, нарыл компромат на больницу. А может, даже этого делать не пришлось, и вся бригада добровольно согласилась разлучить мать и дитя в обмен на набитые купюрами карманы.

Не хочу верить в то, что наш мир настолько прогнил. И ангелы в белых халатах подписали договор с дьяволом.

«Всё пройдёт, всё забудется» — внушала мне тогда без конца акушерка.

Шептала как молитву или колыбельную, но баюкала не мою боль, а свою совесть.

Только сейчас я в полной мере понимаю смысл того, что она хотела до меня донести.

Смирись.

Переживи.

Забудь.

Но ничего не прошло и не забылось. Кровоточащая рана не затянулась. Она просто ушла глубже, под мясо и кости, свернулась там чёрным, горячим сгустком и ждала своего часа. А теперь её снова вскрыли, и я чувствую, как она пульсирует во мне, как второе сердце. Больное. Злое. Материнское сердце, отравленное ядом лжи.

Моя девочка была жива всё это время. Ходила по коридорам этого дома. Без меня делала первые шаги. Без меня училась держать ложку. Строила башни. Искала материнской любви в женщине, не способной на искренние чувства.

А меня не было рядом.

Всё это время я была лишена возможности дуть на разбитые коленки, плести косы, готовить драники и укрывать в своих объятиях от монстров, обитающих в темноте.

Меня сгибает пополам от какой-то звериной, беспомощной ярости.

В дверь осторожно стучат.

Я резко оборачиваюсь.

— Кто?

Дверь приоткрывается, и в щель сначала просовывается бледное лицо Эллы, а потом уже она сама, вся в своей молочной, болезненно-невесомой красоте.

Её взгляд сразу падает на чемодан. В зелёных глазах мелькает почти раздражение.

— Нет, — качает она головой и закрывает за собой дверь. — Так делать нельзя.

— Не помню, чтобы просила у тебя совета.

— И очень зря. Хочешь уйти громко и со спецэффектами? — Губы её трогает слабая, усталая усмешка. — Так по-женски. И так глупо.

— Мне плевать, что ты