Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

Анюта смеётся, а я смотрю на них и чувствую, как внутри снова всё скручивает в тугой жгут. Внутренности, бастуя, просятся наружу через глотку.

Не смей, Вера. Не давай себе слабины.

Андрей берёт ключи со столика в прихожей, надевает пальто. Я иду за ним, почти не отдавая себе отчёта. Провожаю до двери.

Он оборачивается ко мне уже у самого порога.

— Вера, ты точно в порядке?

— Да. Всё хорошо.

— Элла уехала. Теперь уж наверняка, так что… Выдыхай, моя родная. Больше никаких чудовищ в этом доме.

Ловлю его взгляд.

Всматриваюсь в самое дно чёрных зрачков, пытаясь отыскать там ответы на волнующие меня вопросы. Действительно ли все чудовища изгнаны? Не ты ли главный монстр в этом доме? Не с твоей ли подачи завертелся весь этот ужас?

Но карие глаза остаются неприступными, не поддаются анализу. В них нет ответов.

Мне кажется, что он сейчас всё поймёт. Сорвёт с меня эту жалкую маску, увидит ложь, страх, всё разом. Но Андрей только выдыхает, тянется ко мне и касается губами моего лба так, будто всё ещё имеет на это право.

Не дышу.

— Береги себя.

Уходит.

Дверь закрывается.

Я ещё несколько секунд стою на месте, глядя в пустой коридор, и только потом понимаю, что у меня дрожат руки. Так сильно, что приходится сцепить их вместе, чтобы хоть как-то унять эту дрожь.

Из кухни доносится голос Ани. Татьяна Павловна что-то ей отвечает.

Жизнь продолжается.

И только я знаю, что ничего уже не будет как прежде.

Быстро поднимаюсь наверх, в свою комнату.

Вещи в шкафу висят на плечиках ровно: блузки по цветам, платья отдельно, джинсы и свитера сложены на полке. На тумбочке книга, которую я не дочитала. Рамка с нашим с мамой фото. Всё выглядит так, будто я собираюсь прожить здесь ещё много-много дней.

Я именно этого и добиваюсь — создать ощущение, что никакого побега не было.

Только я-то знаю, сколько усилий стоило мне снова развесить вещи по местам и засунуть чемодан под кровать. Собрать жалкий набор для новой жизни, которую я даже не могу нарисовать себе в уме.

Опускаюсь на корточки, вытягиваю сумку и проверяю её содержимое уже, наверное, в четвёртый раз.

Паспорт, наличные, документы, минимум вещей на первое время.

Господи, что я делаю? Похищаю ребёнка у мужчины, которого люблю, или спасаю собственную дочь от человека, который никогда её мне не отдаст?

Может быть, ещё не поздно остановиться?

Но нет, точка невозврата пройдена.

Если Элла сказала правду, если я не ошибаюсь в главном, если Аня действительно моя дочь, если Андрей никогда не отдаст её мне по своей воле, если за его спокойствием и заботой стоит то, о чём я боюсь думать, тогда промедление будет стоить мне слишком дорого.

Я не переживу ещё одну потерю.

Не переживу, если останусь здесь, а потом выяснится, что всё было правдой, а я, зная достаточно, всё равно ничего не предприняла.

Нет.

Нет, Вера. Хватит смотреть на мир сквозь розовые очки. Ты всю свою жизнь жила с верой в то, что люди хорошие, и посмотри, к чему это привело.

Резко поднимаюсь, прячу сумку обратно под кровать, умываюсь холодной водой, собираю волосы в хвост и долго смотрю на себя в зеркало.

Лицо бледное. Глаза красные. Губы сухие и подрагивают.

Делаю глубокий вдох.

Ещё один.

Пора.

Спускаюсь вниз. Аня сидит на ковре в гостиной и строит из кубиков замок.

— Анюта, собирайся, мы поедем прогуляться.

Глава 49

Вера

Хреновый день.

Крайне сложный, выматывающий, хреновый день. Одно радует — я вернусь сейчас домой. Не в поместье, не в дом.

Домой…

Слишком долго это место было лишь хорошо обставленной территорией. Красивой коробкой, в которой всё было правильно, но не было здесь главного — жизни.

Лишь с приходом Веры всё изменилось.

Она вернула к жизни и поместье, и Анюту, и даже меня. То, что казалось мне хорошо работающим механизмом, по факту было лишь картонной декорацией, фасадом, скрывающим выхолощенную, мёртвую правильность.

Сложно отрицать её влияние. Сложно не заметить, как расцвела рядом с этой женщиной Анюта. Она улыбается чаще, дурачится и ведёт себя, как нормальный ребёнок, а не тень. Раньше она напоминала мне затравленного зверька, и все мои попытки вернуть ей ощущение безопасности не увенчались успехом. А Вера…

Она взяла Аню под своё крыло. Приняла её как, не побоюсь сказать, родную дочь. В её глазах столько нежности и любви, когда она смотрит на Анюту, что у меня самого глупо перехватывает дыхание, а сердце сбоит.

Да и мне перепало её любви.

До сих пор не понимаю, как умудрился вляпаться в это чувство так глубоко и так безнадёжно. В моём возрасте, с моим характером и образом жизни, мужчин обычно не перекрывает от одного взгляда, не ломает от тихого женского голоса, не тянет домой только потому, что там одна конкретная женщина может поднять на тебя глаза и устало улыбнуться.

Но меня перекрывает, ломает и тянет.

С утра Вера не идёт из головы. Её бледное лицо, красные веки и хриплый голос. То, как она дёрнулась, когда я потянулся к ней и как упрямо твердила, что с ней всё в порядке, хотя даже слепой бы понял, что ни хрена не в порядке.

Не люблю чувство, будто от меня что-то ускользает.

Выхожу из машины с букетом цветов в одной руке и пакетом с фруктами и шоколадом в другой. Если это заставит её хотя бы ненадолго улыбнуться, значит, день прожит не зря.

Поднимаюсь по ступеням на крыльцо, толкаю дверь. Из гостиной доносится глухой вопль, похожий больше на звериный рёв. Мне не нужно быть гением, чтобы догадаться, кто именно вновь решил устроить спектакль. Да чтоб сгорел уже этот чёртов театр…

Голова гудит после бесконечного дня, тупых людей, цифр, необходимости улыбаться тем, кого с удовольствием бы не видел никогда, и сейчас у меня нет ни малейшего желания разбираться ещё и с Эллой.

Быстро скидываю пальто, иду на звук.

Элла мечется по гостиной босиком, в каком-то смятом шёлковом халате, волосы растрёпаны, лицо мокрое от слёз. На столике перевёрнутый бокал, на ковре темнеет бордовое пятно.

Значит, опять пила.

Конечно. Как же иначе?

Элла без допов вообще существовать не может.

Замираю на пороге, складываю руки на груди и одариваю её взглядом, полным холодного раздражения — единственного чувства,