Между вызовом и тишиной. Что происходит с теми, кто вызывает скорую, и с теми, кто к ним мчится - Дмитрий Болтунов

Они редактируют… свой геном в попытке выработать защиту. В какой-то момент им это удастся. Точно так же важно принимать антибиотик ровно неделю – это минимальный срок для гарантированного уничтожения основной массы колонии, чтобы не дать шанса выжить самым стойким. А что часто бывает? Фармкомпания в блистере делает ровно шесть таблеток на столько-то дней. Пациент шесть дней пропил, а покупать целую пачку дорогого антибиотика ему не хочется. Итог? Верно – пациент бросает лечение на полпути. Выжившие бактерии не просто «запомнят» этот препарат – они станут к нему устойчивы и в следующий раз встретят его во всеоружии.

Чем это еще страшнее?

Ладно бы, если бы такие супербактерии жили и размножались только у того самого злостного нарушителя – так ему и надо, поделом! Но вот в чем ужас: эти люди становятся ходячими инкубаторами и передают своих мутантов окружающим – другим людям и животным. Передается эта бомба замедленного действия соседу, и его собственная микрофлора, получив гены устойчивости через горизонтальный перенос, тоже становится неуязвимой. Вот так у нас появляются целые эпидемии устойчивых инфекций. Результат… Плачевный.

Пациент с такой устойчивой бактериальной флорой может погибнуть из-за банальной царапины или легкой пневмонии, просто потому что ее ничем не вылечить. А ведь это касается не только взрослых, о которых вы, наверное, подумали. А также детей и новорожденных, в первую очередь. Их иммунная система слабее, и они сильнее всего страдают от таких сверхагрессивных бактерий.

Статистика пугающая: на сегодняшний день число людей, ежегодно погибающих во всем мире от инфекций, вызванных устойчивыми бактериями, превышает число жертв ВИЧ/СПИД и малярии вместе взятых! Новых действенных средств борьбы против резистентных штаммов пока практически нет. Идеи есть, а как их реализовать эффективно и безопасно – пока непонятно. По многим прогнозам, к 2030 году и на последующее десятилетие существующие антибиотики могут стать почти бесполезными, и человечество окажется беззащитным перед банальными бактериями. Любое удаление зуба, обычный маникюр, аппендицит, кесарево сечение, простая татуировка, аортокоронарное шунтирование… Любые операции или манипуляции, связанные с нарушением целостности кожи или тканей и риском занесения инфекции, станут смертельно опасной русской рулеткой, и далеко не каждый согласится так рисковать. Смертность от бактериальных инфекций вырастет до уровней, невиданных с доантибиотической эры.

Для возможности хоть как-то противостоять этому мрачному будущему ученые, разумеется, ищут альтернативы, но, пока их нет, существует строгий список антибиотиков резерва. Их еще называют антибиотиками последней надежды. Это те редкие препараты, к воздействию которых бактерии пока не приспособились. Устойчивость к ним либо крайне редка либо отсутствует вовсе. Часто эти препараты обладают очень серьезными побочными действиями, высоко органотоксичны и могут вызывать много осложнений. Но в ситуации, когда выбора просто нет, врачи обращаются именно к этим последним группам резерва. Цефепим, выписанный вам, как раз относится к группе антибиотиков резерва четвертого поколения цефалоспоринов.

Я замолчал, давая ей осознать услышанное. Думаю, теперь вы можете понять, почему я так сильно… опешил от назначения.

Девушка слушала меня с широко открытыми глазами, не перебивая. В какой-то момент она просто закрыла лицо руками.

– Зачем она это мне выписала? – тихо, почти шепотом, задала она, наконец, вопрос. Голос ее дрожал.

Разумеется, я все это рассказал ей значительно короче, но постарался передать суть, и она, похоже, поняла.

– Не знаю, – развел я руками, – чужая душа – потемки. Может, невежество, а может, паника.

В душе я отчаянно надеялся, что она тут же схватит все эти флаконы и понесет их в мусоропровод. Надеждам моим не суждено было сбыться, ибо засобирался к выходу как раз я. Перекинувшись еще парой нейтральных фраз, покинул, наконец, ее квартиру и быстренько закрыл вызов. Не успел я дойти до машины, как на планшет скинули новый адрес. Моя вторая надежда на обед рассыпалась в прах – вместо него дали маршрут в противотуберкулезный санаторий. Оттуда надо было забрать подростка и отвезти его в больницу на обследование.

Медперсонал сработал четко: быстро отдал бумаги, «вручил» подростка нам и пожелал доброго пути. Я же, сидя в кабине, не понимал – как этот высокий, статный, явно небедный и вполне здоровый с виду юноша оказался пациентом здесь. Завязался разговор. Один вопрос, другой – и тут открылась неприятная правда.

Туберкулез у него обнаружен два года назад, и сразу начали лечение. Врачи прогнозировали: полгода, и ребенок будет здоров. Но пролечили один курс – улучшения нет. Прошли второй курс – с тем же нулевым успехом. Сдали углубленный анализ на посев и чувствительность возбудителя – и… Выяснилось, что возбудитель устойчив к подавляющему большинству препаратов. Был лишь один специфический антибиотик второй линии, на который палочка отреагировала, но его нет в нашем городе. Пришлось ехать сюда, в Санкт-Петербург, где выяснилось, что и в городе его запасы исчерпаны. Надо заказывать специально за границей. Шестнадцатилетний парень теперь ждет, когда доставят лекарство из США. В условиях санкций. Ждет уже пару месяцев. Но он держится бодро, улыбчив и по-прежнему оптимистично настроен. Искренне надеюсь, все у него будет хорошо. А нам, как только мы передали парня в стационар, наконец-то дали обед. Непреложный закон парных случаев, как обычно, сработал безупречно: после «антибиотикового» кошмара тут же «туберкулезный».

Глава 26

Панкреонекроз

– Двадцатая, примите вызов, – проскрипел в рации неприятный манерный голос. – Позвоните.

Я посмотрел на часы. Половина десятого вечера.

– Ну что, Олегыч сел за пульт. Будем кататься до утра, – тяжело вздохнула Наташа, моя напарница. – Кто наберет?

Судя по умоляющим нотам в голосе, звонить предстояло мне. Тем более, что я сегодня первый номер, а напарница еще на испытательном сроке. Быстро набрал.

– Двадцатая, – отрапортовал я.

– У вас там повод к вызову – боль в животе, – одновременно заорал планшет. Я привычным жестом вырубил орущее устройство и принял вызов. – Но там низкое давление. Посмотрите, может, ничего такого.

Я скосил глаза на экран планшета для проверки данных. Увидев фамилию диспетчера, теперь уже вздохнул я. «Просто не будет», – пронеслось в голове. Есть диспетчеры, принимающие всякую ерунду, и, если даже по описанию в комментариях написан страх и ужас, по факту оказывается, что кто-то ударился мизинчиком. А есть диспетчеры, у которых даже ОРВИ оказывается букетом из шока и прочих милых осложнений. Это был тот самый случай.

– И мне показалось, что встретят вас нетрезвые, – добавил Евгений Олегович и отсоединился.

Наташа с подозрением посмотрела на меня.

– Ну?

– Да что «ну»? Боль в животе с низким давлением, – буркнул я и сунул планшет водителю. – Хорошо, ехать недалеко.

Водитель лихо совершил полицейский разворот, и мы поехали обратно.