41 - ый год. Часть 3 - Виталий Егоренков

Я ему быстро объяснил ситуацию:

— Вы есть русский шваль, отбросы, недочеловеки. Подонки стрелять мирные жители.

Они есть приличные людьми, немного чуть-чуть недоарийцы. Не повезти чуть с родители. Хороший боец, не палач, они не стрелять в пленных. Они стрелять в вооружённых партизан, храбро воевать, много зарабатывать.

— Я не русский, я украинец, — возразил с гордым видом подручный Лыхновича. Усы, чуб, вылитый казак с картины про составление письма султану.

— Нет разница, славянский слуга немецкий хозяин. — сказал я спокойно. — Будешь пререкаться, мы тебя немного расстреляйт и немного хоронить под забор как бешеный Шарик.

«Казак» налился гневом, но спорить дальше не решился. Больно уж я многозначительно поглаживал свой МП-38.

Сам Лыхнович выглядел как располневший на посте сельский батюшка, добродушный, весёлый и миролюбивый. И не скажешь по нему, что садист, насильник и убийца. Разве что глаза у него были мутные поганые, постоянно бегали.

Лыхнович попытался перед поездкой в лес на расстрел партизан заехать в комендатуру и подтвердить задание на исполнение, но главное прогарантировать вознаграждение за него. Чтобы не работать за бесплатно.

— Надо быстро, бумажка потом. Наш командир договориться с ваш комендант за три бутылка хороший французский коньяк.- торопил я его. — Пока партизанен не отбить свои пленные обратно. Мы и так бегать за ними три неделя. Устать как Бобик.

— А нам что? — опять возник недовольный подручный Лыхновича. — Тоже коньяк? Я бы…

— Вам сосать Шарик, — ответил я и показал на партизана Волкова, который был уже знаком с этой шуткой. — Расскажи этим недоумкам про Шарик и пожар в колхоз.

Волков, посмеиваясь, пересказал полицаям анекдот про Шарика и перспективу.

Те почему-то юмор не оценили. Очень сильно насупились. Зато я ржал как лошадь.

— Ладно, я шутить, все премии вам оформить через ваш комендант и наш отряд тоже премия. — сказал я чтобы их ободрить. И даже помахал толстой пачкой рейхсмарок. — Два десятка партизанен. Сто марок один пиф-паф. Две тысячи прибыль. Патроны наши.

— Неужели у вас не нашлось никого кто бы исполнил пленных партизан? — удивился Лыхнович. — За такие деньжищи?

— Пленных партизан- мужик пиф-паф сами, нет проблема, пленных баба-партизан, девка-партизан, дети- партизан… не нашлось. Наши зольдатен и полицаен бой… цыыы. Не палач.- ответил я, безжалостно коверкая русский. — Молодые девки можно пользовать перед пиф паф, если хотеть, есть красивые, жаль что партизанен и рюсский. Так бы я жениться и увезти домой Бавария молодой грюдастый блондинка. Мама давно хотеть белокурый внуки.

Предатели немедленно оживились, услышав про молодых красивых партизанок, и вполне охотно поехали за нами на двух своих подводах с лошадьми.

Неподалёку от города мы их и прикончили на обочине.

При чем полицаи до самого последнего момента радовались случайному заработку и очень активно обсуждали возможность «пощупать» молодых грудастых партизанок, а также спорили кто будет первый, и как будут делить баб.

Когда их обезоружили и поставили в линию, Лыхнович и «казак» резво упали на колени, вымаливая себе жизнь. Вся псевдо казачья украинская спесь мигом с них слетела. Такие «герои» только против беззащитных могут из себя чего-то строить, а сами умирать не готовы.

— А те евреи, что вы стрелять, у вас пощады не вымаливать? Тьфу ты, привязался баварский акцент вместо рязанского.

Если знаете что-то ценное за что можете купить свою жизнь, то быстро рассказывайте, не молчите. — велел я. — На жалость не давите, с начала войны прошло уже несколько месяцев. Вся жалость в июне-июле у нас закончилась. Очень много друзей и товарищей успели схоронить. Да и слишком много на вас безвинной крови висит. Столько никакой поп не отмолит, никакое партсобрание не простит. Но вдруг действительно что-то знаете…кайтесь, дети божии…

Полицаи начали говорить много, но не по делу, в основном напирали на то что раскаялись, осознали, готовы искупить.

Лыхнович давил на наличие шестерых маленьких детей от разных баб, которых после его смерти некому будет кормить. Разве что полицаи поведали про несколько захоронок с ценностями, отобранными у расстрелянных евреев и утаенных от своих германских хозяев. На прощение не заработали, но купили себе несколько минут жизни и лёгкую смерть.

Этих тварей партизаны, помня их зверства, расстреливали с особым удовольствием. И без малейшего сомнения в том что нужно лишить жизни ближнего своего. Не были эти подонки ближними, да и вообще не были людьми.

По просьбе Ветрука мы положили на грудь Лыхновича на белой бумаге написанный каллиграфическим почерком нашего комиссара подробный перечень его подвигов ( Лыхновича, разумеется, не комиссара), за которые он был приговорён к расстрелу, а так же предостережение остальным вступившим на путь сотрудничества с немцами, что награда обязательно найдёт остальных «героев».

Если, конечно, те не перестанут терроризировать местное население и не займутся своими прямыми обязанностями по поддержанию порядка на территории Белоруссии. Потому что как не горько это признавать, но некоторая часть окруженцев вопреки призыву партии и правительства не пошли в партизаны, а наоборот сбились в банды и занялись грабежами местного населения.

Вот с такими вот «героями» полицаи и должны были воевать, чтобы не получать от нас, партизан, по по щам.

Мы проехались по захоронкам казненных подонков, собирая ценности для нашей партизанской казны. Расстрелянные пытались было продлить свое существование сказками, что никто их клады кроме них не найдёт. Наивные чукотские парни. Благодаря Голосу я иголку мог найти не то что в стогу сена, а в дремучем белорусском лесу.

Благодаря изъятым ценностям и деньгам мы сможем через Жана выкупить ещё какое-то количество наших пленных. Кроме того, несмотря на обещания и посылки с Большой земли перед нами крайне остро стоял вопрос заготовки продуктов длительного хранения на зимний период. В Москве тоже не все жрали сейчас осетрину, поэтому на неё в плане снабжения мы сильно не надеялись.

Как я знал из истории, а Голос подтвердил, многие партизаны 41 года не дожили до весны 42 ого во многом из-за отсутствия продовольствия. Немцы довольно удачно блокировали партизанские отряды в глубине лесов, а зимой партизаны были вынуждены оттуда вылезать чтобы не помереть с голоду и натыкались на засады немецких егерей и полицаев.

А вот за драгоценности и золото можно было выменять у немецких интендантов вполне качественные немецкие консервы и тем более охотно они избавлялись от трофейной советской тушёнки. Потому что благодаря мудрым решениям некоторых высокопоставленных советских руководителей очень большой объем приграничных складов просто ломился от запасов и достался фрицам целыми и готовыми к использованию.

Учет и контроль за трофейными продуктами у немцев был поставлен довольно плохо, что