Его версия дома - Хантер Грейвс

Она задохнулась от восторга, не в силах подобрать слов. Потом резко выдохнула, и её выражение сменилось на командное, почти воинственное.

— Ты. Завтра. Утром. Перед самой разминкой — заглянешь к нему. Поняла?!

— Что?! — я остолбенела. — С ума сошла? Зачем?!

— Зачем?! — она посмотрела на меня, как на самую тупую ученицу в классе. — Чтобы задать тон, idiota! Чтобы он знал, что ты его видела. Что ты его помнишь. Не какую-то там застенчивую студентку, а капитана. Который сам решает, когда и куда заходить. Ты просто зайдёшь, скажешь что-то вроде… «Доктор, надеюсь, вы придёте поболеть за нас. Будет интересно». И уйдёшь. Быстро. Не давая ему опомниться.

Она говорила это с такой уверенностью, будто планировала военную операцию.

— Это же… провокация, — неуверенно пробормотала я, но где-то внутри что-то ёкнуло в ответ на её безумный план. Ёкнуло тем самым запретным, азартным интересом.

— Это не провокация! Это — заявление о присутствии! — Мия воздела руки к небу. — Ты же хочешь понять, что он за фрукт? Так дай ему понять, что ты — не просто фрукт в салатнице! Ты — целый гребаный ананас с колючками! И если он думает, что может просто смотреть и молчать, то пусть посмотрит, как ты сама можешь войти в его пространство и выйти из него, когда захочешь!

Она замолчала, тяжело дыша, а потом добавила уже тише, почти по-дружески:

— И, cariño, если он хоть на секунду дрогнет… если в его этих ледяных глазах что-то мелькнёт… то ты уже будешь знать, что игра стоит свеч. А если нет… — она пожала плечами, — …ну, значит, он просто кусок льда. И ты сможешь наконец выкинуть его из головы. Выиграешь в любом случае.

Я стояла, слушая её, и чувствовала, как по мне пробегают мурашки — уже не от стыда, а от этого нового, опасного возбуждения. Это было безумие. Чистейшей воды безумие.

Но оно имело странный, извращённый смысл. И, чёрт возьми, это было похоже на вызов. А я никогда не умела отказываться от вызовов.

Блять, любопытство опять взяло вверх.

ГЛАВА 20. СБИТЫЙ ПРИЦЕЛ

Кертис

"Я пришёл охотиться по приказу. А лиса своей рыжей шкуркой ослепила меня, сбила с пути. Хитро. Очень хитро".

— Кертис Ричардсон

Голос Коула в трубке был не голосом, а навязчивым, пронзительным гулом, врезавшимся прямо в висок. Он звучал ещё более безумно, чем обычно. Единственным проблеском относительного спокойствия было то, что он сейчас далеко, в другом городе, занятый своим кровавым ремеслом — выуживанием «правды» из тех, кого к утру уже перестанут считать людьми. Но это спокойствие было призрачным, потому что вечером он будет здесь. Его физическое присутствие, насыщенное этой же самой нестабильной энергией, будет висеть в воздухе, и от этой мысли в груди сжимался холодный ком.

— Керт, ты меня слышишь?! — его крик, искажённый помехами и рёвом вертолётных лопастей на заднем плане, был не вопросом, а приказом, высеченным из гранита его одержимости. — Позвони сейчас же тому ублюдку из клиники! Пусть с сегодняшнего дня ломает её схему ещё больше! Это же ускорит процесс, да? Это сделает её… податливее? Готовой?

Он не спрашивал моего врачебного заключения. Он требовал сакрального подтверждения своей больной теории, чтобы снять с себя последние сомнения.

Я стоял, прижав телефон к уху, и смотрел в окно на пустынный утренний кампус, пытаясь отгородиться от далёкого запаха пыли, крови и пороха, который, казалось, просачивался сквозь спутниковую связь. Долг, тот самый, что когда-то спас мне жизнь, а теперь медленно выедал душу, снова сомкнул свои тиски вокруг горла.

— Кардинальное снижение фармакологической поддержки приведёт к резкой измене центральной нервной системы. Это выльется в гипертрофированные эмоциональные реакции, обострение базовой тревоги до почти панического уровня, критическое снижение способности фильтровать стрессовые стимулы. Она станет предельно восприимчивой к любому внешнему воздействию, её психический ландшафт превратится в открытое, незащищённое поле, где любой, кто окажется рядом в момент пика уязвимости, будет воспринят не просто как поддержка, а как единственное возможное спасение от внутреннего хаоса.

Какое-то время в трубке стояла тишина, если можно назвать тишиной гул рассекаемого воздухом вертолёта и далёкие, приглушённые помехи. Потом раздался короткий, хриплый звук — не то смешок, не то одобрительное кряхтение.

— Ебать ты умный, братан, — произнёс Коул, и в его голосе сквозь усталость и шум пробилось что-то вроде почтительного изумления перед непонятной ему наукой. — Но я нихуя не понял.

Я зажмурился, чувствуя, как подступает тошнота от необходимости упрощать медицинское преступление до удобоваримых тезисов для безумца.

— Проще говоря, — мой голос стал ещё более монотонным, безжизненным, — её мозг, лишённый химического щита, начнёт бушевать. Она будет испытывать страх, панику, дезориентацию. И в этом хаосе она инстинктивно начнёт искать точку опоры, источник спокойствия и контроля извне. Того, кто сможет этот хаос… остановить.

В трубке снова наступила пауза, на этот раз тяжёлая, насыщенная.

— Понял, — наконец сказал Коул, и его голос приобрёл ту самую мягкую, опасную бархатистость, которая появлялась у него, когда все детали складывались в желанную картину. — Значит, всё идёт по плану.

Он положил трубку, не попрощавшись. Связь прервалась, оставив в ушах звенящую, гулкую тишину, которая была громче любого рёва. Я опустил телефон и снова посмотрел в окно. Сегодня день соревнований.

Словно по зову, в дверном проёме стояла Кейт. Ещё в своей обычной, мешковатой одежде, но что-то в ней изменилось. Пальцы теребили край свитера не с привычной нервной замкнутостью, а с новой, лихорадочной неусидчивостью. И глаза… Они больше не были такими бездонно-грустными, как на той фотографии в деле. Сейчас они горели — не здоровым огнём, а испуганным, взбудораженным блеском, как у животного, почуявшего близкую грозу. Первые звоночки. Система начала давать сбой.

Я без слов кивнул на стул напротив. Она и так прекрасно знала процедуру. Пока она двигалась, я встал перед своим столом, слегка опершись на него ладонями, создавая пространство, которое было не слишком давящим, но и не панибратским. Нужен был баланс между врачом и… соучастником.

— У меня… — начала она, голос срывался.

Я мягко, но уверенно поднял руку, останавливая её. Избавляя от мучительной необходимости выкладывать предысторию, которую я и так знал наизусть.

— Дорогая, я всё знаю, — сказал я, и мои слова прозвучали не как грубое вторжение, а как обещание избавить от лишней боли. — Я внимательно изучил твоё дело. Все детали. Поэтому давай сэкономим время и силы. Не на протоколах. На сути.

Она облегчённо выдохнула, и в её взгляде мелькнула слабая, благодарная искорка. Ей не нужно было