Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

* * *

Пожалуй, самая привлекательная особенность поэмы Донелайтиса… – характер повествователя. Существуют различные типы писателей. Есть таланты, которые говорят о жизни как бы отстраненно, констатируют: это было. Есть писатели-учителя. Последнее относится к Донелайтису. Он неравнодушно взирает на читателя. Он учит человека жить подлинно человеческой жизнью. Обычно нам не нравится выслушивать наставления. Но здесь нравоучительность искупается огромной любовью к людям.

Сколько гнева в голосе Донелайтиса, когда он обращается к одному из героев поэмы. Бичует нравственный недуг, который никогда и никому не может простить:

«Ты (…) нещадно волов загоняешь своих, душегубец! Как живодер настоящий, скотину бедную мучишь.

Страшно, ей-богу, смотреть, как стадо пастух выгоняет И за ворота волы выходят с жалобным ревом. Вот проходит один, шатаясь, со сломанным рогом. Вот, облезлый, безхвостый, плетется другой через силу… Что ты творишь, злодей? Одумался хоть бы немного! Совести нет у тебя, совсем, как видно, рехнулся. Ты рассуди, каково, если б твой бычок по-хозяйски Впряг тебя в плуг иль в соху и погнал, кнутом понукая, После ж, до полусмерти работой тяжкой замучив, Стал бы тебе, как скотине, совать солому иль сено…»

Нуждаются ли эти строки в комментариях? Читатель хорошо чувствует не только логику – энергию мысли Донелайтиса.

Понятно, нельзя не вспомнить: он был пастором, отсюда и дидактичность «Времен года». И все же нравственные принципы поэта в главном определила не религия. Тогда что же? Мораль простых литовцев.

Всякий народ на долгом своем пути отбирает самое ценное из опыта поколений. Не только блюда, одежду, песни, которые потом называют национальными. Народ отбирает и нормы поведения, моральные правила; соблюдая их, люди, несмотря ни на что, остаются людьми в самых бесчеловечных обстоятельствах.

«Две вещи наполняют душу все новым и нарастающим удивлением и благоговением, чем чаще, чем продолжительнее мы размышляем о них, – звездное небо надо мной и нравственный закон во мне».

Вспомню опять слова младшего соотечественника Донелайтиса Иммануила Канта. Они были отлиты потомками в бронзе. Моральный кодекс литовского поэта – в его «Временах года».

* * *

Поэзия обычно – удел юных. Однако Донелайтис начал «Времена года» только спустя двадцать пять лет после приезда в Тольминкемис.

Уже в селах прихода родились и выросли сотни детей, которых он крестил. Сотням людей он уже дал перед смертью причастие. И сотни молодых сочетались браком все в той же тольминкемисской кирке.

«Всему свой час, и время всякому делу под небесами…» – сказано в том же Экклезиасте. Сначала поэту надо было понять вечное течение жизни, и только потом пришло время для Слова.

* * *

Многие поколения философов, да и просто читателей, задумываются над мыслью Лукреция: самое главное для человека – побороть страх смерти; этот страх – в основе многих наших страданий, неуверенности, сомнений. Страх смерти порой приводит людей к предательству: человек хочет во что бы то ни стало избежать гибели, в нем побеждает гадкое, скользкое, нечеловеческое чувство – сделаю все что угодно, лишь бы жить.

Донелайтис, конечно, читал Лукреция. И согласился с древним мыслителем. Страха смерти в его поэме нет.

Он не раз подумает о бренности всего сущего: «Ах, наши дни золотые, куда вы навек улетели!» Бывает, и вздохнет: «Диву даешься, как быстро скудеет век человечий!» Но страх смерти в художественном мире Донелайтиса отсутствует. Может быть, и потому, что в природе, на которую этот мир ориентируется, ничто не погибает окончательно, а лишь переходит из одного состояния в другое.

К чему может логично привести подобная мысль? К всепрощению, к снятию с человека любых обязательств. Но в мироздании Донелайтиса такого не произойдет. Долг определяет здесь для человека все, что ему надо свершить на земле.

Долг перед близкими. Перед народом. Перед природой.

* * *

Написал, что страха смерти у Донелайтиса нет. Все так. Тем не менее эту мысль нужно уточнить. В поэме упоминания о смерти встретишь едва ли не на каждой странице. Автор мог бы повторить вслед за Монтенем: «В день своего рождения вы в такой же степени начинаете жить, как умирать». Великий француз имел в виду ежеминутное и неотвратимое старение человеческой плоти, стремительное приближение наше к своему последнему дню. Кроме того, людская жизнь так хрупка, мимолетна, то и дело подмечает пастор Донелайтис, – жизнь может оборваться в любой момент. Иногда он словно бы суммирует эти горестные заметы:

Сколько из году в год малолетков, бойких и шумных,

Смерть, подстерегши, вдруг удушает оспою черной

Или, несчастных, горячкой в могилу раннюю сводит.

Но и на парней и девок костлявая косу готовит,

Точит ее, невзирая на молодость, и временами

Косит так слепо и злобно, что сотни платочков и шапок,

В полном цвету, исчезают, и больше их нет и в помине.

Тут-то и видишь воочью всю краткость дней человечьих.

Травам, что всходят и вянут, подобны воистину люди.

И все-таки смерть не случайно дана человеку. Увы, только перед лицом смерти, видит Донелайтис, люди могут вдруг устыдиться собственных пороков, вспомнить о том, что сотворены по образу и подобию божьему… Только перед лицом смерти человечество формулирует для себя и твердые нравственные законы. Не было бы смерти – какой была бы жизнь?! – убежден автор поэмы. А для него как для пастора смерть – это и повод напомнить прихожанам о царстве небесном, о неминуемой расплате каждого за все содеянное, за все грехи наши.

* * *

Когда он писал? Больше всего, наверное, осенью и зимой. Позади оставалась полевая страда, а Донелайтиса эти заботы касались непосредственно – он вел довольно большое хозяйство прихода и пасторских вдов. Чаще всего, должно быть, писал вечерами, чтобы никто не мог оторвать его от стола, сбить с мысли.

Немного можно сказать о творческой лаборатории поэта. И все же, сравнивая различные фрагменты «Времен года», Л. Гинейтис показывает, с какой настойчивостью Донелайтис добивался точности выражения мысли. Это тем более интересно, если опять вспомнить: автор не готовил произведение к печати.

Современный переводчик поэмы на немецкий Герман Буддензиг заметил: «Каждая строка вставала передо мной, как дело моей совести, некоторые строчки я скандировал по двадцать раз…» А я думаю сейчас об обостренной совести Донелайтиса. Сколько же раз повторял он свои стихи перед каждой литовской проповедью! Волновался, перечитывал избранный