Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Записал еще одну его мысль, подкрепленную в разговоре цитатами из «Времен года»:

– Многие считают, что сегодня не нужна та строгая мораль, на которой настаивает Донелайтис. А я думаю иначе. Разумеется, изменилось время и смешно быть пуританином. Но не потеряем ли мы самих себя, разрешая себе постоянные нравственные уступки? Мы зачастую не помним о веках – чувствуем только ход десятилетий, потому что они разрушают нашу плоть; а ведь века для вечности – секунды. Даст себе послабление дед, потом отец, затем сын, и вот уже происходят трудно поправимые процессы. Так же, как падает уровень воды в реке, вдруг заметно падает уровень морали.

Парень посмотрел на меня – понимаю ли его? Уточнил:

– Я о жизни семьи, о том, например, что позволено и не позволено, когда ты зарабатываешь «хлеб насущный».

Говорили долго, он волновался и иногда переходил на литовский. Он жил под Друскининкаем; мы познакомились в салоне междугородного автобуса. Я записал наш разговор сразу после того, как мы расстались.

* * *

Да, Литва Донелайтиса – это не старый, исчезнувший быт. Это то, что обычно называют духом народа. Неназойливо, порой исподволь Донелайтис прошел через всю историю Литвы полутора последних столетий. Он помогал в борьбе с любой реакцией, с любой неправдой. Помогает и сейчас. Я видел: старый поэт легко вошел в споры и искания сегодняшних студентов, школьников, инженеров. И конечно, писателей, художников, артистов.

Когда в годы сталинского произвола тысячи литовцев оказались в ссылке и тюрьмах, с ними тоже был Донелайтис. Это не преувеличение, не риторическая фраза. Я слышал и читал рассказы тех, что чудом уцелел, вернулся. Все-таки вернулся. И долго молчал. Сейчас, зажигая поминальные свечи, устанавливая придорожные распятия памяти сгинувших навсегда, они, как и там, вдали от Литвы, снова читают Донелайтиса.

Кстати, тогда, в Сибири, «Времена года» часто узнавали люди других национальностей, узнавали порой в ситуациях чрезвычайных. Вот лишь одно свидетельство, прозвучавшее недавно в статье Б. Алекнавичюса: «…гекзаметр Донелайтиса, еще не понимая литовский язык, в Барнаульской тюрьме жадно слушал народный поэт Калмыкии Давид Кугультинов». Автор статьи воскликнет: «Так вот в чем подлинная сила искусства!» Он задумается о тайне строк, которые «даже в дни безнадежности, за колючей проволокой порождали дружбу народов». Добавлю: дружбу подлинную, а не предписанную свыше.

Однажды узнал: на литовском языке опубликован рассказ Саулюса Шальтяниса «Кристионас»; мне захотелось познакомиться с автором. Он принадлежал к тому поколению литовских писателей, которых все еще привычно называли молодыми, но которые уже давно нашли себя в искусстве и, кстати, давно получили признание. Шальтянис был, бесспорно, одним из самых талантливых среди литературных сверстников. Я услышал по телефону энергичное: «Где вы? Так приезжайте же!»

Он писал киносценарии, был автором нескольких нашумевших в Вильнюсе пьес, но все же больше походил на поэта. И он ничуть не удивился тому, что кто-то заинтересовался его работой о Донелайтисе. Казалось, Шальтянис давно ждал меня. Без всяких предисловий достал толстую папку, где хранились многочисленные материалы об авторе «Времен года». Вынимал из папки вырезки и выписки – как истинный поэт спокойно дарил другому с трудом обретенные богатства.

Пожалуй, меня больше всего поразило то, как он чувствовал то время – даже его запах, колорит.

– Вот вам портрет государства, – сказал Шальтянис, беря в руки лист бумаги с несколькими фразами. – В Пруссии пытались завести даже форму для нищих: сюртук серого цвета, черные отвороты. И еще человек получал официальный документ: ты – нищий…

А в рассказе Саулюса «Кристионас» трогает другая деталь – пронзительная и точная. Поэт не раз писал, что все живое существует в мире полноправно, и вот после смерти Донелайтиса служка обходит домашний скот, сообщает: «Ваш хозяин умер».

Да, подтвердил Шальтянис, пока опубликован только один рассказ о поэте, точнее – это глава из будущего романа; роман подвигается медленно, и тут нет ничего странного: романы похожи на философские системы – создаются десятилетиями, пишутся не ручкой – судьбой.

Потом я убедился: Саул юс не зря многие годы пытается прочесть в стихах Донелайтиса его путь, увидеть характер. Он разглядел в них еще и собственную творческую дорогу. Я прочитал горькую повесть Шальтяниса об истории пруссов, веселые и печальные книги о детстве, о послевоенной литовской деревне и почувствовал своеобразную перекличку с автором «Времен года» – все то же переплетение судеб. Сквозь гул двух столетий – войны, социальные потрясения, трагедии, открытия – Шальтянис хорошо расслышал голос Донелайтиса.

…И эта встреча была типичной. Как теплели глаза собеседников, едва они узнавали, что я пишу о Донелайтисе! С. Томонис, седой человек богатырского роста, главный библиограф республиканской библиотеки, бросил все дела и целый день помогал мне разбираться в лабиринте литовской библиографии о Донелайтисе. Кропотливо составлял мой маршрут секретарь Союза писателей республики литературовед и критик Пятрас Браженас. А вот подарки – множество изданий «Времен года» на разных языках. Меня приглашали в гости – и для того, чтобы показать предметы народной культуры, и для того, чтобы угостить народными блюдами, которые упоминаются в поэме.

…И все же русскому читателю трудно представить, насколько неразрывны эти два понятия – «Литва» и «Донелайтис». В культуре любого народа есть связи глубинные – взгляд туриста их не заметит.

Мне кажется, эту связь точно передал Юстинас Марцинкявичюс:

Каждый почвы комок —

Донелайтис.

Каждый листик дубов —

Донелайтис.

Каждый колокол наш —

Донелайтис.

(Перевод Ю. Кобрина)

А другой поэт – Эдуардас Межелайтис – в своих заметках объяснил, как возникла такая связь между творцом и народом.

Он писал об авторе «Времен года», но сначала заговорил о деревянных скульптурах, которые встречаешь в Литве повсюду. Их здесь делали на протяжении веков – из дуба, березы, липы, сосны. То были драконы и змии, многочисленные деревянные солнца, домашний скот, но, конечно, чаще всего – люди. Раньше эти скульптуры ставили рядом с домами, у дорог, на сельских кладбищах, прикрепляя к стволам деревьев. Они охраняли покой людей – годами стояли под дождем и ветром. Скульптуры часто изображали святых. «Но положите на ладонь любую такую статуэтку, – писал Межелайтис, – и вглядитесь: это человек, только что оторвавшийся от сохи, косы, топора, немного искрививших его стан, руки и ноги; сухие глаза вот-вот изойдут слезами».

Я снова подумал о точности поэтического зрения. Много раз потом всматривался в деревянные скульптуры, в скорбные и