Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Через два столетия появятся статьи о его литературном образовании, эстетических взглядах. О том, например, чем близок литовский поэт Гесиоду и Вергилию и в чем от них отошел.

Конечно, он знал Гомера и Горация, Овидия и Петрарку. Задумывался над дерзко притягательными в своем материализме запрещенными трактатами Спинозы. Мысленно отправлялся вместе с Данте кругами ада.

Сейчас можно, с большей или меньшей точностью, представить, что он должен был читать и что мог. Известна не только университетская программа, но и книги, о которых тогда спорили.

Наверняка читал жадно. Так читают в юности.

Шел от книги к книге, как от человека к человеку.

И конечно, посещал библиотеку в замке, «занимающую несколько просторных палат».

Вот он, читальный зал юности Донелайтиса. Болотов увидел тут немало старинных книг, и в том числе – «очень редкие, писанные древними монахами». Но более всего удивило Андрея Тимофеевича, что многие из книг были прикованы к полкам и держались «на длинных железных цепочках, (…) дабы всякому можно было их с полки снять и по желанию рассматривать и читать, а похитить и с собою унесть было не можно».

Посреди палаты стояли столы и скамейки, где сидели «ученые люди и студенты… мне случалось находить их тут человек по десяти и двадцати, упражняющихся в чтении».

* * *

В истории культуры обычны парадоксы: нередко история движется как бы вопреки логике.

Прусская монархия совсем не радела о развитии литовского языка. Однако некоторое время она невольно тому способствовала. Монархия хотела влиять на умы литовцев, живших в Восточной Пруссии. И вот уже для них издаются религиозные книги на родном языке; вот уже печатаются по-литовски королевские указы… А в Кенигсбергском университете для пасторов, которых направляли в литовские приходы, введен специальный семинар по изучению языка. Этот семинар посещает и Донелайтис.

Он совершенствуется в родной речи, входит в нее, как входят в лес, – все глубже, все настойчивее. Различая постепенно не одну дорогу – множество троп…

Он взрослел. В холодном мрачном городе прошло отрочество. Проходила юность. Чувствовал ли он движение времени? Размышлял ли об этом?

* * *

Как всякий старый город, Кенигсберг имел историю, которая не только фиксировалась и сохранялась в архивах, но передавалась из уст в уста.

Вместе с Жакмьеном мы выбирали из книг и справочников факты, которые наверняка знал Донелайтис, о которых он мог услышать. Факты были явно неравноценны. Одни спустя века потеряли свою значимость, другие, напротив, именно теперь казались важными.

1620 год. В городе наводнение. На острове, в соборе, вода поднялась на целый фут.

1710-й. Четверть всего населения умерла от чумы.

1711, 1712, 1713 годы. Через Кенигсберг проезжал русский царь Петр I. Его торжественно принимали в замке – зале, который потом стали называть Московитым. (До этого Петр был в Кенигсберге в 1697 году в составе Великого посольства, следовавшего из России в Европу. Формально Петр ехал инкогнито, числился волонтером, хотя все знали: в составе посольства – царь.)

1718-й. На город снова обрушились ураган и наводнение.

Тут нет вех биографии Донелайтиса. Его биография почти «пропала», растворилась в истории.

Но история не молчит. Она подсказывает, по каким камням ходил человек, какие события проносились мимо, а какие наверняка заставляли сильнее биться сердце.

…Подходя к старому замку, Донелайтис вспоминал: когда-то здесь были укрепления пруссов. Мог ли он не думать о судьбе родственного литовцам народа?

Крестоносцы твердили, что несут в этот край истинную веру; говорили о дикарях, которых учат наукам, культуре. Видимо, наукой считали способы убийства – здесь они преуспели. Что же касается культуры, то еще в девятом веке один посетивший пруссов моряк увидел красивые города, богатые села…

Война между орденом и пруссами тянулась более полувека. «Завоевание это двигалось вперед, как волна прилива, то набегая, то снова отступая», – отметит французский историк Э. Лависс.

Уже побежденные, разгромленные пруссы невесть откуда собирали силы, нападали на крепости врага.

Из глубины лесов руководил пруссами таинственный и грозный великий жрец. Его слушались беспрекословно; подчинялись не только ему, но любому посланцу, которому великий жрец передавал свой посох или другой условный знак.

Орден прибег к старому средству – попытался вырастить союзников в чужом стане. Детей богатых пруссов отсылали на воспитание в монастыри. Но именно они становились наиболее опасными врагами захватчиков.

Понимали ли побежденные, что рано или поздно придется отступить навсегда?

Понимали. Лависс приводит дошедшие в летописи слова пруссов: «Из-за этих людей земля наша перестанет давать жатву, деревья – плоды, животные – приплод, а какие родятся, – сейчас же умрут».

Процитировав старую летопись, историк добавит: «Пруссы ошиблись, ибо земля их должна была и потом давать урожаи, и даже неслыханные; но суждено было наступить дню, когда не осталось никого из пруссов, чтобы их собирать».

Здесь характерно выражение: «Земля должна была…» Даже над землей совершили насилие.

Наверное, Донелайтис считал историю пруссов своего рода предупреждением литовцам. Эта история – ненаписанный эпиграф к его поэме.

* * *

К своей судьбе люди идут разными путями. А судьба человека, подмечали древние, во многом определяется характером.

Снова спрашиваю себя: что мы знаем о том, как складывался характер Донелайтиса? Нужда, унижения. Внезапное осознание: несчастен не только ты, но и твой народ. Утешение суровым словом религии. Биография поэта подтверждает давно замеченную закономерность: детство и юность великих людей – нередко самый трудный отрезок их пути.

Он шел этим путем с одной мыслью: преодолеть. Не надеясь на радость – надеясь на справедливость. Мечтая не о счастье для себя – о добре, которое сможет сделать другим. Цель потребовала напряжения сил. Вечное недоедание подорвало здоровье. А все вместе это определило его характер – не только прямоту, строгость нравственных оценок, но и неуравновешенность, ипохондрию.

Человек не может жить все время как натянутая струна. Разумеется, в жизни Донелайтиса были и просветы: он слышал тогда голос вечности, который заглушал все противоречия и сомнения. Такой теплый, ровный свет несли ему природа и музыка.

Почему я все чаще размышляю именно о музыке, о том, что она иногда безраздельно завладевает душой?

Музыка звучала в церквах, в парках и на улицах Кенигсберга, в домах многих, даже небогатых, горожан. В ту пору европейские столицы вступали друг с другом в спор – каждая хотела стать центром музыкальной жизни. Кенигсберг не составлял исключения. Тут часто гастролировали виртуозы-исполнители. Музицирование и композиторство считались хорошим тоном. А студенты организовывали музыкальные кружки.

Конечно, опять многие вопросы останутся для нас без ответа.

В Германии тех лет было немало