Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Говорят, гении рождаются на рубеже веков, на переломе. Не знаю, верно ли это. Верно другое: национального художника формируют исторические перепутья.

Долго читал монографии, статьи современных ученых и старые издания, посвященные судьбе литовцев. Разные авторы говорили об одном: Кристионас Донелайтис появился на свет в сумрачное для своего народа время.

Так уж случилось: литовцы жили тогда в двух разных странах. Одна часть оказалась в Восточной Пруссии, другая – в Польско-Литовском государстве. Граница проходила по Неману, но как было поделить древнюю историю, культуру?

Родиной Донелайтиса была Восточная Пруссия. Суровая, точно дождем, политая кровью земля. Война здесь выглядела делом будничным. К ней готовились всегда. Мне не раз казалось: в самом слове «Пруссия» слышится деловитость воинского приказа, шорох вытаптываемых сапогами полей, треск выстрелов, ежедневная казарменная муштра. Это не просто игра воображения – скорее своеобразное психологическое «последствие» от знакомства с прусской историей: шесть веков промелькнули в постоянном ожидании сражений.

Трагический парадокс: к печальной славе своей страны пруссы не имели никакого отношения. Они сами стали жертвами. В тринадцатом столетии их землю завоевали крестоносцы. Коренное население истребляли последовательно, планомерно. Оно оказалось лишним.

А потом победители совершили еще одну подлость – стали называть себя именем уничтоженного народа. Так в старину поступали иногда разбойники и пираты – ограбив и убив человека, жили с его документами.

Донелайтис был из западных литовцев. Родственные пруссам, ранее они исповедовали ту же религию; издревле селились в тех же местах, вместе боролись против завоевателей.

И им была уготована та же участь: кому-то погибнуть, кому-то ассимилироваться среди пришельцев – стать крепостным немецкого помещика.

Можно ли верить в судьбу, тем более – судьбу народа? Донелайтис был искренне религиозен, он-то не сомневался в предопределенности всего сущего. И тем не менее никогда не мог смириться с трагедией, что произошла еще до его рождения. Думая об этой трагедии, я вспомнил: первобытные люди больше всего берегли огонь, всюду переносили его за собой. Так же сохраняли западные литовцы свою культуру. Под ветром всеобщего онемечивания оберегали они обычаи предков, свой язык. Огонь был неярок, но не гас.

…Вот коротко продолжение этого исторического сюжета. Чума пришла в Восточную Пруссию в 1709 году. Вымерло сорок процентов населения. Четыре пятых были литовцы. Умирали даже не семьями – целыми селами, округами. Потом многих из тех, кого пощадила эпидемия, свалил голод. Правительство стало теперь еще энергичнее заселять страну колонистами. Немцы, швейцарцы, французы входили в чужие усадьбы, грелись у чужих очагов, ложились в чужие постели.

Почему потерпевшие крушение народы иногда вызывают не жалость – пренебрежение? Соседи забывают о помощи – не забывают глумиться. Оставшихся литовцев притесняли. Их недавние надежды выглядели утопией. Их трагедия была внезапной, безжалостной и, казалось, непоправимой.

Кристионас Донелайтис родился через пять лет после начала эпидемии. Чума, которую в преданиях и на рисунках тех лет изображали городской барышней, совсем недавно ушла в другие края. Донелайтис чумы не помнил, но, конечно, слышал о ней рассказы, знал поверья. Это были сказки его детства.

Говорили, что одна из примет чумы – мертвая крыса, найденная в амбаре.

Спустя годы жители Восточной Пруссии все еще прислушивались по ночам, глядели в окошко – не постучит ли красивая барышня? Было известно: сколько раз стукнет – столько людей умрет.

Чтобы спастись от чумы, женщины, собравшись вместе, ткали огромные белые полотнища – в них, как ребенка, «укутывали» всю деревню. Это был странный кордон против напасти, и чума иногда действительно отступала.

В своей книге о поэте литовский литературовед В. Кузмицкас набрасывает резкие штрихи той картины распадающегося мира, который Донелайтис воспринимал как недавнее прошлое. Здесь хоронят не только мертвых, но и больных; деньги никто не берет – они не имеют цены; из тюрем выпускают преступников – все равно умрут; на домах кресты и надписи: «Господи, помилуй!»; эпидемия перекинулась на животных, на улицах валяются лошади и коровы; города и деревни пустеют; люди, точно звери, прячутся в лесах; урожай не убирают – крестьяне считают: пришел конец света.

История литературы давно доказала: писатель яснее видит мир в эпохи потрясений, когда многое рушится, а многое создается заново. Для поэтического зрения Донелайтиса были характерны трудно сочетаемые понятия: любовь и суровость. Не был ли он суров именно потому, что хорошо помнил страшные сказки, вымершие деревни, когда-то долго смотрел на нищих, проходивших по сельским улицам?.. Нищих тогда было больше, чем крестьян.

А любовь? Может быть, он и родился для того, чтобы с упорством, побеждающим и собственную печаль, напоминать соплеменникам: литовцы жили и будут жить дальше…

Листок из блокнота

Сказал, что моя тетрадь – дневник. К этим страницам такое определение относится прежде всего. Во всех поездках со мной – небольшого формата, давно уже изрядно потрепанная книга с текстом поэмы. Есть и блокнот, где почти день за днем появляются вот эти «читательские записи». Туда же заношу особо понравившиеся строки Донелайтиса. Иногда, если цитата оказывается слишком длинной, начинаю ее, затем ставлю многоточие, а рядом – страницу. Например, так:

«Здравствуй, светлый мир, свой весенний справивший праздник! Здравствуй и ты, человек, дождавшийся милого лета! Ты на цветы нагляделся, их запахом ты насладился. Дай тебе бог и впредь не однажды в добром здоровье Праздник весенний встретить, на славу повеселиться» (с. 45).

Эти строки так свойственны Донелайтису! В них легко различим искрящийся добротой человеческий голос. Однажды подумал: что, если этот голос будет время от времени непосредственно «врываться» в мои заметки? Это тем более интересно, что поэма Донелайтиса многократно подтверждает старую истину: творчество – всегда исповедь.

Даже в том, как писатель строит книгу, раскрывается его личность. «Архитектура» здесь зависит не только от стиля эпохи, но и от таланта автора, его философии. О композиции «Времен года» когда-то много спорили. В первом издании поэмы ее публикатору Л. Резе пришлось самому расположить главы, и кое-кто долго считал: поэмы как таковой изначально не было – были мало связанные между собой фрагменты.

Чтобы отвергнуть это суждение, обязательно ли прибегать к текстологическому анализу?

Беру в руки книгу. Вот они, четыре главы поэмы: «Радости весны», «Летние труды», «Блага осени», «Зимние заботы»… Разве можно представить другую их последовательность? Можно ли «пропустить» хоть одну из глав? Четыре времени года – это ведь для Донелайтиса естественный цикл жизни. Им отмеряется все – и существование природы, и существование людей.

Весна, лето, осень, зима… Проходит свой путь солнце;