Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

* * *

Биографы Донелайтиса походят на дотошных детективов истории, но им, к примеру, так и не удалось установить, где Донелайтис окончил начальную школу. Исследователи нередко вынуждены идти путем логических заключений.

По-видимому, рассуждает литературовед Л. Гинейтис, в начальную школу Кристионас ходил именно в Кенигсберге – раз здесь жил его старший брат Фридрихас.

«Очевидно, – пишет К. Довейка, – мальчик был старше своих соучеников, так как известно, что при поступлении в среднюю школу ему было уже семнадцать лет. Начальная школа, в которой учился К. Донелайтис, была скорее всего литовской, а средняя – латинской. Последнюю он посещал пять лет…»

Латынь, греческий, древнееврейский, французский языки, риторика, античная литература… Вчитываемся в перечень предметов, обязательных для учеников всех шести средних школ Кенигсберга. Конечно, если бы Донелайтис не стал поэтом, нас мало интересовало бы все это. Потому так важен другой вопрос: когда и как возникла у него тяга к поэзии? Вряд ли в детстве. И вряд ли ему помогла тут семья. Все его братья занимались сугубо земными делами: двое стали ювелирами, один кузнецом; три сестры вышли замуж тоже за вполне «основательных» людей.

И тут мы начинаем фантазировать. Может быть (Жакмьен любит лексику старых романистов), «муза посетила» Донелайтиса, когда юноша стоял в стороне, глядя на забавы соучеников? Может быть, он, опять-таки в силу своего возраста, серьезнее других воспринял античные оды – увидел не материал к экзамену, а исповедь чужого, много веков назад волновавшегося, а потом остановившегося сердца?

Но, возможно (тут продолжаю догадки я), все было гораздо прозаичнее. После занятий Донелайтис отправлялся в общежитие, где селились ученики из бедных семей. Чтобы заработать денег, он пел в похоронном хоре.

Да, подхватывает мою мысль Жакмьен, поэзию часто рождают сильные чувства – причем не только любовь, восхищение, но и недоумение, тоска. И всегда поэзия начинается с раздумья.

* * *

Отчего он поступил на теологический факультет Кенигсбергского университета? Вот уж об этом догадаться легко! У студентов-теологов – льготы: им положены, в частности, денежные дотации. Разве был у него, крестьянского парня, другой путь к образованию?

Университет стоял на острове. Там же – дома многих профессоров. Эту деталь добавляю не случайно: ведь вплоть до девятнадцатого века лекции читались на квартирах преподавателей.

Университет. Город в городе? Школяров и студентов в Кенигсберге боятся. Они бьют окна, курят, могут позволить себе почти любые «предосудительные проказы». Мы с Жакмьеном смеемся, найдя в одном из справочников упоминание: из-за частых дуэлей студентам Кенигсбергского университета было запрещено в конце семнадцатого века ношение шпаг. Студенты продолжали драться с молодыми ремесленниками и купцами… на кулаках. Одновременно – как сказали бы мы сегодня, – продолжали бороться за свои права. В 1717 году им снова разрешают носить шпаги!

Конечно, к теологам все это относилось в меньшей степени. «Все это» – пьянство, драки, разврат – он осудит потом в поэме.

Одна дата четко всплывает из глубины лет: 27 сентября 1736 года. Донелайтис становится студентом.

Четыре года… Теология, риторика, история литературы, много других предметов. Преподавание в основном на латыни. Считается, «мертвый язык» не только помогает погружаться в священные книги, но и связывает духовную жизнь Европы.

Вся его юность прошла в изучении латыни. Только в школе ей отдавали по двадцать часов в неделю. Донелайтис прекрасно знал язык древних, делают вывод биографы. У него – место в общежитии, право посещать столовую для неимущих студентов. А это зачастую было наградой именно за успехи в латыни.

Четыре года. Многие учились дольше. Значит, успехи были блестящими. Еще один логический вывод.

* * *

Конечно, именно здесь, в университете, он увлекся пиетизмом. Не он один. Это течение в духовной жизни Германии XVII–XVIII веков захватило многих. У пиетистов была своя правда – звонкая правда отрицания. Отрицали фальшь и обряды ортодоксального духовенства. Выдвигали на первый план нравственное самоусовершенствование, слово божье, проникающее в сердце каждого. Некоторое время пиетизм казался свежим ветром – был демократичен, способствовал просвещению. В конце концов в нем победили ханжество, нетерпимость и аскетизм. О пиетизме спорили. Кант писал в его защиту, основываясь на собственных наблюдениях:

«Пусть говорят о пиетизме что угодно, но люди, относившиеся к нему серьезно, показали себя с самой лучшей стороны. Они обладали благородными человеческими качествами – спокойствием, веселым нравом, внутренним миром, который не нарушала никакая страсть. Они не боялись ни нужды, ни гонений; никакая распря не могла привести их в состояние враждебности».

(Цитирую по книге А. Гулыги «Кант», вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей»: в этой работе немало сказано о влиянии пиетизма на великого философа.)

Что, если примерить эти слова к Донелайтису? Мы увидим, как все причудливо переплетается в жизни! Пиетизм помог ему выдержать Кенигсберг. В чем-то определил характер. Определил даже некоторые мотивы его «Времен года» – те строки, в частности, где автор призывает к расчетливому самоограничению быта. Но пиетизм не мог заслонить для Донелайтиса трагизм жизни его народа. И не заслонил. Страсти закипели. Спокойствие улетучилось. Вырастал гнев.

Все это было неосознанно и – закономерно: гений выламывается из любых схем.

* * *

Частное выводит нас к общему, но ведь бывает и наоборот: общее помогает установить контуры деталей. Входя в старый город, даже не зная подробностей жизни человека, можно было представить ритм его существования. Ритм определяли традиции.

Размеренность чиновничьего и бюргерского быта жителей Кенигсберга изредка прерывалась праздниками. Они сохранились еще со средневековых времен.

Гильдии мастеров вносили в праздники размах и деловитость. Мясники несли через весь Кенигсберг огромную колбасу. В иные годы ее вес достигал трехсот килограммов (естественно, я уже перевел в килограммы немецкие фунты). С колбасой шествовали, едва скрывая гордость, более ста подмастерьев.

У пекарей были свои сюрпризы. Большой эскорт «сопровождал» шесть – восемь необъятных пирогов.

Мясники и пекари обходили многие улицы. Останавливались у замка, у домов городских советников и пасторов. Те получали куски пирога и колбасы для пробы. После этого обхода члены гильдии вместе с другими горожанами весело съедали свою продукцию.

В тех праздниках многое – от средневековых карнавалов. С их безудержным весельем, сменой масок, когда не только прячешь лицо, но и ненадолго как бы «разыгрываешь» новую судьбу. Ну, конечно, тут был и Донелайтис. Сначала худой, невзрачный подросток. Потом – скромно, но аккуратно одетый школяр, позже – студент. Он тоже пил пьянящую радость. Правда, неуверенно – как забыть, что завтрашний день будет другим?

…А племянница Донелайтиса, дочь его брата, вспомнит рассказы старших: случалось, Кристионас падал от голода на улицах.