Несколько минут после. Книга встреч - Евсей Львович Цейтлин

Донелайтис в своих записках заметил: только однажды за долгие годы работы в приходе он позволил себе приболеть, посидеть дома, пропустить службу. Вот она, причина, налицо: перелом малой берцовой кости.

Урбанавичюс делает характерный жест рукой – будто подводит итог.

– Таким образом, исследования доказали правоту первоначальных предположений – поэт был похоронен именно в кирке.

А я снова думаю о том, что правоту самого Донелайтиса, сгубившего себя в тяжбе с Руйгисом, поймешь не сразу. Особенно сейчас, спустя двести лет.

Но, конечно, он был прав. Хороший писатель не может быть плохим человеком, не сомневался Лев Толстой. Это формула, которую не изменишь. Немногие исключения, известные истории литературы, только подтверждают правило. Разумеется, можно схитрить. Но в конце концов перехитришь самого себя. Лист бумаги с твоей новой вещью лучше лакмусовой бумажки обнажит душу. Смог ли бы Пушкин писать стихи о любви, если бы не был готов вступиться за честь любимой? Смог бы Донелайтис так говорить о народе, если бы хоть в чем-то уступил Руйгису?

* * *

– Мы захоронили и останки Руйгиса. Из-за Донелайтиса люди вспомнили злого его врага.

Удивленно смотрю на Урбанавичюса. В его речи едва ли не впервые промелькнуло оценочное прилагательное. Неужели он тоже подумал сейчас о вечной иронии истории? О том, что миллионы людей не могут забыть врагов любимых поэтов. Помнят, ненавидя или презирая. Такова судьба имен Дантеса и Мартынова, убийц Пушкина и Лермонтова. Они попали в романы, стихи, драмы. Мрачная память следует за ними по ухабам лет.

А врага Донелайтиса мы теперь знаем даже в лицо. Ученик знаменитого М. М. Герасимова В. Урбанавичюс сделал по черепу и его, Руйгиса, портрет.

Обычная, ничем не примечательная внешность. Менее всего он походит на последователя Герострата, скорее всего, никогда вообще не помышлял ни о какой славе. Он, наверное, и не подозревал, что пастор их прихода – поэт.

Он умер через месяц после Донелайтиса. От туберкулеза. Как, должно быть, радовался, что пережил своего врага! А потом и того, и другого занесло песком времени. Тяжелым песком забвения. А после – раскопки археологов. И вот они все-таки встретились снова, зазвучали – уже для потомков – их голоса. Каждый считал себя правым. Каждый служил своему господину. Один – королю, другой – народу.

История отомстила Руйгису памятью. Долгой памятью. Даже воскресила его образ. В назидание?

Попытки жизнеописания

В который раз пересматриваю научные труды, посвященные Донелайтису, газетные вырезки, свои записные книжки. Да, «клубок загадок» состоит из многих нитей. Но за какую потянуть? Какая оборвется, а какая прояснит главное?

Лучше всего было бы начать традиционно – с рождения героя. Есть бесспорная правда в безыскусных жизнеописаниях человека – от колыбели до скромной или пышной, всегда одинокой могилы.

Вот одна из немногих точных строк его биографии:

Кристионас Донелайтис родился первого января 1714 года.

Кажется, самой судьбой ему предназначено было открывать.

Обычно принято описывать родные места героя. Придется обойтись без этого. Напрасно я пытался отыскать деревеньку Лаздинеляй, где прошло его детство. Поселение исчезло, точно растаяло, в вихре двух последних войн.

Бумага иногда долговечнее человека и его жилья. Сохранился текст договора: по нему в 1683 году дед Донелайтиса получил вместе с двумя другими крестьянами запущенный участок земли. Три усадьбы невдалеке друг от друга, а кругом – леса и болота; жизнь, в которой нет почти ничего, кроме работы: надо расчищать поля, выкорчевывать кустарник. Поселенцы иногда месяцами не видят новых лиц – они живут в стороне от дорог. Впрочем, в народе не зря подметили: человек никогда не знает, где найдет, а где потеряет; возможно, именно эта глушь спасла Донелайтисов и их соседей от чумы.

* * *

:Еще в 1896 году в маленькой деревеньке собирались почитатели поэта. Звучали его стихи. Был установлен скромный памятный камень. Прочитав об этом в книге литературоведа К. Довейки, я сначала не обратил внимания на то, что чуть дальше автор предупреждал с несвойственной ученым элегической интонацией: «Нет уже здесь ни старых дубов, ни березовой рощи…» Все оказалось именно так.

* * *

Мне, тем не менее, хотелось представить, каким был Лаздинеляй.

Пошел в музеи этнографии, поехал в старые, «мемориально» сохранившиеся литовские села. Это были прекрасные музеи, но даже в самых лучших из них трудно забыть: перед тобой экспонаты и где-то неброско, но отчетливо выведены инвентарные номера. Тут не упрек музейным работникам – особенность восприятия; теперь, думая о родине Донелайтиса, просто открываю «Времена года». Вот они, сирые избы, гороховая каша на столе, деревянные прялки. Вот, впервые выезжая весной на пахоту, бурасы (так называли крепостных крестьян) украшают быков венками и лентами… Донелайтис родился здесь в семье вольного крестьянина. Значит, не знал унижений, каким подвергались крепостные и батраки. Однако рано узнал другое: нужду, которую надо скрывать, невыплаканные слезы – Кристионасу было шесть лет, когда умер отец.

* * *

Говоря о детстве Донелайтиса, можно добавить еще несколько деталей, но в основном это уже догадки, умозаключения. И – «белые пятна». Биографическая нить обрывается совсем скоро.

Разумеется, так или иначе еще вернусь к его детству. Ведь детство всегда с человеком, до самой смерти. Оно часто и определяет лучшее в нас. Да и сейчас, открыв наугад книгу поэта, нахожу строки, которые нельзя придумать – сначала надо прожить.

Ну разве это не собственные воспоминания Донелайтиса, разве это взгляд не в свое детство: «Все мы, по-разному каждый, в ту пору, конечно, дурили, глупостей всяких не счесть, совершенных нами в те годы».

По интонации речи чувствуешь – тут глаза человека теплеют, на его лице появляется улыбка: «Помню, как в детстве, бывало, на улицах мы собирались, Все позанятней придумать забавы да игры стараясь. Те – за ватагой ватага – верхом на тростинках и палках Целые дни по грязи носились с криком и визгом. Эти, кнуты из мочалы скрутив, намотав их на палку, Щелкали ими, летали туда и сюда, как шальные. Девочки, что не могли без нянек сделать ни шагу, Куклы уже мастерили из пестрых лоскутьев и тряпок. Мы-то ведь знаем, как дружно весну справляют ребята». (Донелайтис К. Времена года. М., 1964. Перевод Д. Бродского. На страницах этой тетради нередко приводятся цитаты из поэмы, в которых опущены абзацы: гекзаметр Донелайтиса, по-моему, позволяет это).

* * *

Что было у тех детей впереди? Жизнь, которая и вошла в поэму.

* * *

Все больше убеждаюсь: когда пишешь об авторе «Времен года», надо прежде