Восхождение Плотника - Антон Панарин

Леший вытянул руку и указал корявым пальцем в мою сторону. В ту же секунду рой светлячков сорвался с места. Они полетели на меня единой стаей. Зелёные точки слились в мерцающее облако. Жужжание нарастало, превращаясь в пронзительный визг. Как циркулярная пила на полных оборотах.

Первый светлячок врезался мне в лоб. Не мягкий удар мотылька, а жёсткий и хлёсткий. Как щелбан. Второй впился в щёку. Третий вцепился в волосы. Они были не просто светлячки. У них были челюсти. Крохотные и острые, как шипы ежевики.

— А-а-а! — заорал я отмахиваясь топором.

Без толку. Их было слишком много. Десятки, сотни маленьких тварей облепили лицо. Впивались в кожу, лезли в уши. Забирались под рубаху, кусая шею, грудь. Зуд от их укусов был хуже экземы. Как будто тысяча раскалённых иголок втыкалась в кожу одновременно.

Свободной рукой я рванул ворот рубахи, пытаясь её расстегнуть и стряхнуть тварей. Я давил сразу по пять штук, но на их место прилетал по меньшей мере десяток. Они вгрызались в кожу, гудели, жужжали, а перед глазами мельтешило зелёное мерцание.

Я рванул вперёд, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу. Ноги скользили по мокрой глине. Светлячки неслись следом, не отставая. Жужжание поглотило все звуки, я даже перестал слышать собственное сердцебиение.

Сделав неловкий шаг я провалился в болотную жижу по колено. Дёрнулся, вытянул ногу и побежал дальше. Снова провалился. На этот раз по пояс. Холодная вонючая жижа обняла со всех сторон. Я барахтался, цепляясь за корни. Светлячки кусали макушку и уши.

С неимоверным усилием я вытянул себя из болота, перекатился по кочке, поднялся на четвереньки, а после побежал дальше как марафонец. Марафонец с дистрофией и больными лёгкими. Лёгкие горели, сердце колотилось. Перед глазами плыли чёрные круги. А ещё чёртов смех становился всё ближе!

— Сучий леший! — Заорал я решив что придётся рубиться против него топором и очевидно я проиграю, но в этот момент впереди из тумана проступил силуэт избы.

Приземистая, перекошенная, с замшелой крышей. Она стояла на краю болота, как старый гриб. Из трубы шёл сизый дымок. Я рванул к ней из последних сил. Задыхаясь, крича от накатившей ярости смешанной со страхом.

Вдруг светлячки исчезли. В одно мгновение. Как будто натолкнулись на невидимую стену. Облако насекомых распалось, зелёные огоньки метнулись в стороны и растворились в тумане, а жужжание оборвалось. Тишина обрушилась на меня со всех сторон.

Я стоял перед крыльцом ведьминой избы. Мокрый, грязный, перемазанный болотной жижей. Лицо и шея горели от укусов. Руки тряслись. Лёгкие издавали звуки, которым позавидовала бы неисправная канализация.

— Пень трухлявый, — прошептал я и сплюнул на землю. — Ничего, однажды придёт и моя пора смеяться.

Я перевёл дыхание и посмотрел на избу. Покосившееся крыльцо с гнилыми ступенями. Стены из потемневших, почти чёрных брёвен. Мох на крыше толщиной в ладонь. Оконца маленькие и мутные.

Профессиональный глаз отметил интересную деталь. Изба была старой, очень старой. Лет сто, а может и больше. Но сруб держался крепко. Венцы подогнаны плотно, углы срублены в чашу. Кто бы ни строил эту хибару, своё дело он знал.

Я стоял перед избой, не решаясь войти. Болотная жижа стекала с одежды. Лицо горело от укусов светлячков. А лёгкие издавали звуки, несовместимые с жизнью.

Услышав скрип за спиной я оглянулся назад. И тут же пожалел.

Между деревьями, на самой границе тумана, стоял леший. Он наблюдал за мной своими горящими зелёными глазами, а щель рта была растянута в ухмылке.

Леший поднял корявую руку и помахал мне. Медленно, издевательски, как провожающий друга на вокзале. Дескать, счастливого пути, заходи ещё. Я тоже улыбнулся и показал ему средний палец. Леший скопировал мой жест и показал средний палец уже мне.

В следующее мгновение леший хрипло рассмеялся и растворился в тумане. Просто исчез. Как стояла коряга с ногами, так и не стало. Только зелёные огоньки мелькнули между стволами и погасли.

Я повернулся обратно к избе и вздрогнул. За спиной раздался протяжный скрип. Это были дверные петли. Старые, ржавые, скрипящие так, что оторопь берёт.

Дверь избы медленно отворилась и на порог вышла женщина. Я ожидал увидеть горбатую каргу. С крючковатым носом, бородавками и клюкой. Как в детских сказках. Но реальность, как обычно, плевать хотела на мои ожидания.

Передо мной стояла вполне моложавая особа. Стройная, с прямой спиной и длинными тёмными волосами, собранными в тугую косу. Лицо узкое, скуластое, с высоким лбом. Глаза серые, холодные, как зимнее небо. Губы тонкие, плотно сжатые. Одета в длинное платье из грубого полотна. Поверх наброшена шаль из козьего пуха.

На первый взгляд ей было лет сорок. Может тридцать восемь. Крепкая, подтянутая, с осанкой балерины. Ни тебе горба, ни клюки.

Но глаза и морщины выдавали правду о истинном возрасте. Мелкие и глубокие морщины, прятались под глазами и на шее. Как трещинки на старой фреске. Такие морщины появляются от времени и не важно ходишь ты в тренажерный зал, следишь за диетой или нет. Ей было далеко за восемьдесят. Может за девяносто.

Она окинула меня брезгливым взглядом с головы до ног. Как бригадир осматривающий рабочего, который явился на объект после недельного запоя. В грязи, мокрый, провонявший болотом. С ободранной рожей и хрипящими лёгкими.

— Зачем припёрся, окаянный? — произнесла она голосом, от которого воздух стал холоднее. — Молить о прощении будешь?

Голос был молодой. Чистый, низкий, с хрипотцой. Совсем не старушечий. И в нём звенело столько презрения, что хватило бы на десять прорабов.

Я выпрямился. Расправил плечи, насколько позволяли мокрая рубаха и больные лёгкие. Отлепил с лица кусок тины и шагнул к крыльцу.

— Всё так, — сказал я стараясь говорить ровно и спокойно. — Пришёл извиниться за доставленные неудобства. Был глуп, пьян и бестолков. Натворил дел, за которые стыдно.

Слова давались с трудом. Не потому что врал, а потому что извинялся за чужие грехи. На стройке я никогда не брал чужую вину. Если косяк не мой, то и объяснительную пусть пишет тот кто накосячил. Но тут ситуация была особой. Тело прежнего Ярика стало моим. А значит и его долги тоже.

Ведьма слушала, скрестив руки на груди. Выражение её лица не менялось. Ни капли сочувствия, ни тени снисхождения. Только холодный, изучающий взгляд.

А потом она усмехнулась. Уголок рта дрогнул и пополз вверх. Усмешка была такой, от которой мурашки побежали по спине. Как у человека, который знает о тебе что-то такое, чего ты сам о себе