Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

дала ему сосуд с водой для умывания, поставила перед ним миску с вареным мясом, и пока он ел, сняла его окровавленные мокасины и надела ему свежие; затем, вытянув конечности, мой хозяин устроился спать.

И вот охотники, по двое-трое за раз, начали быстро возвращаться, и каждый, вверяя своих лошадей скво, входил в свой вигвам с видом человека, чья дневная работа завершена. Скво сбрасывали груз с навьюченных лошадей, и скоро перед каждым вигвамом скопились огромные груды мяса и шкур. К этому времени быстро темнело, и все селение озарялось заревом костров, пылающих повсюду. Все скво и дети собрались вокруг груд мяса, исследуя их в поисках самых лакомых кусков. Некоторые из них они жарили на палочках перед кострами, но часто обходились без этой излишней операции. Далеко за полночь костры все еще пылали на группах пирующих, занятых этим диким пиром вокруг них.

Несколько охотников уселись у костра в вигваме Конгра-Тонги, чтобы обсудить дневные подвиги. Среди прочих вошел Мене-Сила. Хотя он, должно быть, видел полных восемьдесят зим, он принимал активное участие в дневной забаве. Он хвастался, что убил двух коров тем утром и убил бы третью, если бы пыль не ослепила его так, что ему пришлось бросить лук и стрелы и прижать обе руки к глазам, чтобы унять боль. Огненный свет падал на его морщинистое лицо и иссохшую фигуру, пока он сидел, рассказывая свою историю с такой неподражаемой жестикуляцией, что каждый мужчина в вигваме разразился смехом.

Старый Мене-Сила был одним из немногих индейцев в селении, которым я доверил бы себя один без подозрений, и единственным, от которого я принял бы подарок или услугу без уверенности, что это продиктовано корыстным мотивом. Он был большим другом белых. Ему нравилось находиться в их обществе, и он очень тщеславился благосклонностями, полученными от них. Однажды после полудня, когда мы сидели вместе в вигваме его сына, он рассказал мне, что считает бобра и белых мудрейшими людьми на земле; действительно, он был убежден, что они одни и те же; и случай, произошедший с ним давным-давно, убедил его в этом. Итак, он начал следующую историю, и пока трубка переходила к нему по очереди, Рейналь пользовался этими перерывами, чтобы переводить сказанное ранее. Но старик сопровождал свои слова столь восхитительной пантомимой, что перевод был почти не нужен.

Он сказал, что когда он был очень молод и еще никогда не видел белого человека, он с тремя или четырьмя своими товарищами отправился на охоту за бобрами, и он заполз в большую бобровую хатку, чтобы осмотреть, что там внутри. Иногда он полз на руках и коленях, иногда ему приходилось плыть, а иногда ложиться плашмя и подтягиваться вперед. Таким образом он прополз большое расстояние под землей. Было очень темно, холодно и душно, так что в конце концов он почти задохнулся и упал в обморок. Когда он начал приходить в себя, он едва мог различить голоса своих товарищей снаружи, которые уже считали его погибшим и пели по нему погребальную песню. Сначала он ничего не мог видеть, но скоро разглядел что-то белое перед собой и наконец ясно различил трех человек, совершенно белых; одного мужчину и двух женщин, сидящих у края черного водоема. Он встревожился и решил, что самое время отступать. С большим трудом сумев снова достичь дневного света, он пошел прямо к месту прямо над водоемом, где видел трех таинственных существ. Здесь он пробил отверстие своим боевым дубинкой в земле и сел наблюдать. Через мгновение в отверстии появился нос старого бобра-самца. Мене-Сила мгновенно схватил его и вытащил наверх, когда два других бобра, оба самки, высунули головы, и с ними он поступил так же. «Это, – продолжал старик, – должно быть, и были те три белых человека, которых я видел сидящими у края воды».

Мене-Сила был главным хранителем легенд и преданий селения. Однако мне удалось получить от него лишь несколько отрывков. Как все индейцы, он был чрезвычайно суеверен и постоянно находил какую-то причину, чтобы утаивать свои истории. «Плохо рассказывать истории летом, – говорил он. – Останьтесь с нами до следующей зимы, и я расскажу вам все, что знаю; но сейчас наши боевые отряды выходят, и наши молодые люди будут убиты, если я сяду рассказывать истории до начала морозов».

Но оставим это отступление. Мы оставались лагерем на этом месте пять дней, в течение трех из которых охотники работали без устали, и было привезено огромное количество мяса и шкур. Однако в селении царила большая тревога. Все были настороже. Молодые люди рыскали по округе в качестве разведчиков, а старики внимательно относились к знамениям и чудесам, и особенно к своим снам. Чтобы передать врагу (который, если бы находился по соседству, неизбежно знал бы о нашем присутствии) впечатление, что мы постоянно начеку, на всех окружающих холмах были воздвигнуты груды палок и камней, расположенные таким образом, чтобы издали выглядеть как часовые.

Часто даже по сей день эта сцена встает перед моим умом как видимая реальность: высокие белые скалы; старые сосны на их вершинах; песчаный ручей, бегущий у их подножий и полукругом огибающий селение; и кусты дикого шалфея с их тускло-зеленым оттенком и лекарственным запахом, покрывающие все соседние склоны. Час за часом скво проходили и возвращались с сосудами воды между ручьем и вигвамами. По большей части в лагере не было никого, кроме женщин и детей, двух-трех дряхлых стариков и нескольких ленивых и никчемных молодых. Они, вместе с собаками, теперь разжиревшими и добродушными от изобилия в лагере, были его единственными обитателями. Тем не менее, он представлял собой оживленную и суетливую сцену. Повсюду мясо, повешенное на ремнях из кожи, сушилось на солнце, а вокруг вигвамов скво, молодые и старые, трудились над свежими шкурами, растянутыми на земле, соскребая шерсть с одной стороны и еще прилипшее мясо с другой и втирая в них мозги бизона, чтобы сделать их мягкими и податливыми.

Из милосердия к себе и своей лошади я больше не выходил с охотниками после первого дня. Однако в последнее время я быстро набирал силы, как всегда бывало при каждой передышке в моем недуге. Я скоро смог ходить без труда. Раймонд и я выходили на соседние прерии стрелять антилоп или иногда нападать на отбившихся бизонов пешком, попытка, в которой мы встречали довольно скромный успех. Убить быка пулей из ружья – трудное искусство, в секретах которого я был еще очень несовершенно посвящен. Когда я вышел из вигвама Конгра-Тонги одним утром, Рейналь окликнул меня с противоположной стороны селения и позвал позавтракать. Завтрак был основательным. Он состоял из богатых, сочных ребер-горбов жирной коровы; трапеза абсолютно несравненная. Она жарилась перед огнем, насаженная на крепкую палку, которую Рейналь взял и воткнул в землю перед своим вигвамом; затем он, с Раймондом и мной, усевшись вокруг нее, обнажили наши ножи и набросились на нее с охотой. Вопреки всему медицинскому опыту, эта плотная пища, без хлеба или соли, казалось, подходила мне восхитительно.

«У нас будут гости до ночи», – сказал Рейналь.

«Откуда ты знаешь?» – спросил я.

«Мне это приснилось. Я так же хорош в сновидениях, как индеец. Вот Градовая Буря; ему приснилось то же самое, и он со своим закадычным другом, Кроликом, отправился на разведку».

Я посмеялся над Рейналем за его доверчивость, пошел к вигваму моего хозяина, взял свое ружье, прошел милю или две по прерии, увидел старого быка, стоящего в одиночестве, подполз по оврагу, выстрелил в него и увидел, как он убегает. Затем, совершенно истощенный и довольно не в духе, я вернулся в селение. По странному совпадению, предсказание Рейналя сбылось; ибо первыми, кого я увидел, были два траппера, Рулó и Сарафен, идущие мне навстречу. Эти люди, как читатель, возможно, припомнит, покинули нашу группу около двух недель назад. Они некоторое время промышляли в Черных