Игла в квадрате - Анатолий Евгеньевич Матвиенко

Делать нечего, да… Потом к телеге меня подвел. Обычная, только четыре пары лошадей впряжены. Пан литвин велел лезть на задок, обвязал меня сбруей, как жеребца, сел напротив и крикнул мальчишке на козлах: «Трогай!» Тот и стеганул.

– И что же? – капитан не услышал пока ничего необычного. Тем более опасного, где можно глаз потерять.

– А как лошади погнали, меня сзади рвануло. И потащило… Оборачиваюсь – за спиной парус надулся, вверх тянет, аж ноги над телегой повисли. Пан смеется и веревку с барабана стравливает. А веревка к моей сбруе привязана. Все больше отпускает, а я выше поднимаюсь. И страшно, и срамота. Где это видано, чтоб добрый лютеранин болтался за телегой на привязи?

Матросы загомонили. Им раз плюнуть взлететь на мачту по вантам. Но на суше? За лошадью?

– Так катал меня литвин, а рейтары об заклад бились – сломаю шею или нет. Десять стюверов ставили, что убьюсь, потом и серебряный гульден. Да-а… Только лошади на шаг перешли, я и сверзился с высоты в три своих роста. Казалось, сапоги вбил туда, откуда ноги торчат.

Матросы радостно загомонили. В кружки плеснулось свежее пиво. Капитан в молодости видел на Формозе китайскую забаву – воздушных змеев, но, конечно же, без привязанного человека.

Старик отер пену с усов и продолжил.

– У меня все внутри перевернулось, а пан свое гнул: и через крепостную стену перепрыгнешь, только выше надо подняться. Особую снасть показал. Я глазам не поверил. Как потешная ракета-шутиха, только огромная – страх. В поперечине дюймов десять, не меньше. В длину – пять или шесть локтей. Наверно, на полбочонка пороху.

Моряки недоверчиво покачали головами. Фунт пороху в пушке изрядно грохочет, а половина бочонка…

– Пан спрашивает: не желаешь еще полетать? Нет уж, и так все нутро отбито. Не оробел я, но одно дело на врага идти, а тут верную гибель принять. Известно ведь, самому на себя руки наложить – грех смертный.

– Это да! – раздались голоса, посетители кабачка осенили себя крестным знамением: не приведи Господь и подумать об этом.

– Пан Семенович пуще смеется, говорит: коли рейтар такой опасливый, я сам покажу. Сцепил он две ракеты буквой V, как в имени Святого Валентина. Сзади жердь локтей в двадцать; сказал – чтоб летела ровнее. Велел мне: иди на дальний конец поля, против ветра. И жди.

Рассказчик выдержал паузу. Моряки правильно поняли, в его кружку золотым потоком хлынуло пиво.

– Не томи. Что потом?

– А потом слышу щелчки кнута, лошади в галоп. Вдруг взревело дьявольски… Что-то темное, огненное промелькнуло над лошадьми, они испугались, понесли… Дым, огонь, да-а. А сзади летит тот парус на веревке, под ним человеческая фигурка!

– Не привираешь, Йохан? – сурово спросил капитан. – Где это видано…

– О чем и толкую! Немало чудес на белом свете, но то было – просто чудо из чудес. Далеко не улетел он, огненные жеребцы догорели, на землю упали, кувыркаясь. И пан тоже опустился. Говорит, мол – сложного ничего. Всем отдыхать, завтра Кюйст возьмем…

Ван Рейн тяжело вздохнул, заново переживая то потрясение.

– Одна надежда была – не успеет литвин столько снастей сготовить. Ан нет. Когда именем самого Фредерика Оранского дело решается, задержкам не место. Через день, чуть стемнело, под ночным небом расставил нас пан рядками по десять. Каждый как ворона на ветке – на задке у подводы. Сижу, да-а. На поясе два рейтарских пистоля и палаш. Напротив юнец из пехоты, ему надлежит линь стравить, за сотню шагов фитиль поджечь и с повозки спрыгнуть. И кучеру тоже.

Слушатели перестали жевать. Даже дыхание затаили.

– Пан литвинский… Заорал он: «Пли-и!» Пушки грохнули. Надо сказать, он их особыми зарядами снабдил. За стеной занялись пожары. Считай, весь город пылал. И погнала первая десятка подвод с рейтарами. Потом наша.

Ван Рейн обвел глазом гостей. Его единственное око уже не слезилось, точно высушенное внутренним огнем.

– Содом и Гоморра… Пехотный не зажег фитиль у Корнелиса, лошади так и унесли его под стены, под пули. Скачем, значит, будто за нами гонится тысяча чертей. Мой юнец в фитильную связку факел сунул – побежали огни к ракетам. С криком вбок прыгнул, как в воду. И прям под копыта другой четверки, упокой Господь его душу.

А мои гнедые несутся, парус вверх потянул… И тут как взвоют ракеты! Меня чуть из штанов не выдернуло. Не видно ни зги на земле, дым кругом, через него пламя хлещет, ревет! Несусь в вышине, ветер в лицо, под ногами пусто, хочется вопить от ужаса и восторга… Только знаю молиться: спаси меня, святой Мартин, не дай погибнуть зазря…

Йохан развел руками.

– Не знаю, сколько я летел… Врезался, аж дух выбило. Помню – жуткая боль на морде, горит все…

Он схватился за щеку и пустую глазницу.

– Как же не разбился с такой-то высоты, – удивился Шхонебек.

– На сбруе застрял. Прямо на бревенчатой колокольне. Она пылает, и мой камзол тоже. Потом что-то перегорело, упал на булыжную мостовую. Там отдышался, обрезал ножом веревки и давай кататься, камзол тушить. А пушки не смолкают… Вот же, думаю, поганец, нас на верную гибель забросил, так и добить решил? Ан нет. Заряды над крепостью рвутся точно шутихи, испанцев пугают. Я поднялся и кинулся к воротам.

– Один? – ввернул кто-то из моряков.

– Один… У ворот трое стражей было, не ждали удара сзади. Пистоли в них разрядил, заколол третьего. Жилы трещали, но решетку поднял. Как створки распахнул, целый эскадрон к стенам помчался. Конечно, кто-то получил свое на последней сотне шагов, – старик хлопнул кулаком по доскам стола, досадуя на смерть товарищей, пусть с нее минуло полвека. – Ворвались, значит, в город, мужчин – под нож, война есть война, баб и детишек щадили. Да-а… Меня в монастыре выходили, ожоги заживили. Только глаз уж не вырос.

Ван Рейн умолк надолго. Посыпались вопросы.

– А тот, из Тартарии, он как? И остальные рейтары, что летали?

Вмешался корабельный мастер.

– Не Тартария. Вспомнил я. Давеча прибыло четверо, на соседнем стапеле топорами машут. Один высокий, чуть не вдвое выше рядом со мной, ругается богохульно. А страна их зовется диковинно – Московия.

– Мос-ко-ви-я, – по слогам повторил кабатчик. – Выдумают же название, не выговорить. Не то что наши: Конингсграхт или Конингинюлианабрюг.

– Погибли, – снова заговорил Йохан. – У кого ракета взорвалась, или о крепостную стену разбился. И Семенович Богу душу отдал. Сожгли его заживо.

– У католиков это быстро, – согласился Шхонебек.

– Нет. Не инквизиторы – соперники. Литвин тот книгу написал, «Великое искусство артиллерии». Это его и