Сквозь стужу - Алекс Войтенко

Это был первый двухпалубный самолет гражданской авиации, выпущенный компанией Боинг. Самолет строился на основе дальнего бомбардировщика ВВС США В-29, уже успевшего зарекомендовать себя надежностью в дальних перелетах. Самолет вмещал от пятидесяти пяти до ста семнадцати пассажиров, в зависимости от комплектации. Верхняя палуба, как правило была отдана эконом классу, нижняя, вмещающая до четырнадцати человек, предназначалась для первого класса.

Здесь имелись удобные кресла, легко трансформирующиеся в спальные места и каждое такое место, огораживалось ширмой. Кроме того, имелся общий зал, бар с кофе и напитками, три стюардессы и бармен обслуживали исключительно пассажиров первого класса. Цена тоже была не маленькой, но оно того стоило, да и отправляться в Европу для покупки океанского теплохода, экономя каждый доллар, тоже не следовало. Все-таки пословица говорящая о том, что встречают по одежке, имела под собой немалые основания. Поэтому решил что семичасовой перелет на палубе первого класса, мне точно не повредит.

Глава 16

16

Воздух в салоне Боинга, был пропитан запахом дорогого табака, парфюма и предвкушением трансатлантического перехода. Я, устроившись в кресле, листал газету, и предвкушал, как достаточно скоро, подзову стюарда, который развернет мое кресло в горизонтальное положение, и я прикрывшись ширмой, улягусь по удобнее и спокойно засну, на все восемь часов перелета, и проснусь перед самой посадкой в Орли, когда справа от меня через центральный проход устроилось двое.

Женщина постарше была одета по последней парижской моде и как будто сошла с обложки модного журнала. Она сидела с безупречной осанкой, слегка откинувшись на спинку кресла, только чтобы показать, что подобные перелеты для нее далеко не редкость, и она чувствует себя в салоне лайнера, также легко и свободно как в первом ряду на показе мод от Диора. Она была воплощением парижского шика: на ней был костюм из плотного темно-синего шерстяного крепа с приталенным жакетом, подчеркивающим линию плеч, и юбкой-карандаш, которая даже в сидячем положении не теряла своей идеальной формы. На шее поблескивала нитка жемчуга, а на руках были надеты короткие лайковые перчатки цвета слоновой кости. Ее шляпка-таблетка, украшенная крошечной вуалеткой, казалась произведением искусства. Было очевидно, что каждый элемент ее образа, от безупречной укладки волос «холодная волна» до золотых клипс, поблескивающих сапфирами, был тщательно продуман и стоил целого состояния. Она непринужденно оглядывала салон самолета, оценивая находящихся здесь пассажиров, и заранее решая, стоит ли с кем-то из них вообще, заводить какой-либо разговор, или же достаточно будет отделаться парой вежливых слов, и тут же забыть об этом. Она была королевой случайно оказавшийся среди плебеев и прекрасно знала об этом, подчеркивая свою индивидуальность и величие всеми жестами.

Рядом с ней, в таком же кресле, сидела ее дочь. Она выглядела как полная противоположность матери, хотя в их чертах лица угадывалось явное сходство. На девушке было платье из качественного джерси глубокого винного оттенка. Крой был простым, почти строгим: закрытый вырез, длинные рукава и свободная юбка, которая не мялась и позволяла чувствовать себя комфортно в долгом пути. Никаких лишних деталей, никаких броских украшений — лишь тонкий кожаный ремешок на талии и аккуратные лодочки на низком каблуке. Девушка не пыталась выглядеть бедной, ткань ее платья была дорогой, а пошив безукоризненным, но она демонстративно избегала «глянцевого» лоска. В ее образе читалась осознанная позиция: она не хотела быть манекеном, затянутым в корсеты и обремененным аксессуарами. Она придерживалась той самой «золотой середины», где элегантность встречается с функциональностью. В то время как мать олицетворяла собой застывшую моду журнальных страниц, дочь выглядела как современная молодая женщина, которая ценит стиль, но ставит собственную свободу и здравый смысл чуть выше, чем одобрение светской хроники. Впрочем, это нисколько не мешало ей заниматься тем же, что и ее мать, искоса оглядывая пассажиров и вынося свою безапелляционную оценку их вкусам и крою одежды которая находилась на них.

Мать изредка поправляла вуалетку, а дочь, отложив в сторону книгу, задумчиво смотрела на облака, чувствуя себя в своем простом платье гораздо более «настоящей», чем когда-либо в жизни. Они говорили вполголоса, не подозревая, что я понимаю каждое слово. Мой французский, первые слова которого были получены мною в домашнем общении прошлой жизни, усугублены в Морском Кадетском Корпусе и окончательно закреплены в Сорбонне, перешли вместе с моим сознанием и в эту реальность. Правда, если не считать мимолетной беседы, с каким-то французским туристом в Нью-Йоркском аэропорту, последний раз, я говорил по-французски лет тридцать назад. Но эта мимолетная беседа около часа назад, подтвердила, что язык я до сих пор знаю достаточно хорошо, а мой недавний собеседник, услышав мою речь, тут же назвал меня парижанином. Я не стал расстраивать его, сказав, что достаточно долго жил во Франции и учился в Парижском Университете, не уточняя, впрочем, что все это было в прошлой жизни.

— Посмотри на него, — произнесла девушка, едва заметно кивнув в мою сторону. — Этот пиджак… он выглядит так, будто его сшили на Сэвил-Роу, но крой какой-то, прямо сказать, нездешний. Слишком строгий для американца, не находишь?

Мать ответила что-то снисходительное, о том, что вкус, вещь редкая, и что, возможно, этот господин просто не знает, как одеваться для полета в Париж. Я едва сдержал улыбку, спрятавшись за газетой. Мой костюм был сшит в Нью-Йорке, и я считал его верхом элегантности. Не выдержав, я сложил газету и, повернувшись к ним, произнес на чистейшем парижском диалекте:

— Мадемуазель, уверяю вас, этот пиджак сейчас пересекает Атлантику, только потому, что еще не успел добраться до Лондона. И он чувствует себя весьма неловко под вашим критическим взглядом.

Девушка вспыхнула, ее глаза, цвета грозового неба, расширились от изумления. Мать на секунду замерла, а потом рассмеялась.

— По вашему выговору, такого не скажешь. — Добавила она.

— Увы, в Париже я был, будучи ребенком, а язык, как и все остальное, досталось мне от родителей. Отец, в свое время изучал философию в Сорбонне, и всегда считал французский, одним из самых поэтичных языков мира, именно на котором и следует признаваться в любви.

— Да, вы, поэт, молодой человек!

— Увы, нет. Стихосложение не мой конек…

Так началось наше знакомство, которое растянулось на все восемь часов полета. Мы говорили обо всем, причем, так вышло, что разговор в основном происходил с девушкой: о джазе в Нью-Йорке, о разочаровании в послевоенной моде и о том, как сильно она скучала по запаху свежего багета на рассвете. Когда шасси самолета, коснулись бетона в Орли,