Кэшбэк с Того Света - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Но рука курьера… опустилась к его собственной куртке, к карману на груди, которого секунду назад там не было, и потянула молнию.

Из кармана он достал тряпку.

Синюю микрофибру, скрученную в комок ровно так, как Стас сжимал её последние двадцать минут.

— Стас, — сказала Лера, не поворачивая головы. — Посмотри на свои руки.

Стас открыл глаза. Опустил взгляд.

Кулаки были сжаты, пальцы побелели от усилия, он держал так крепко, что ногти впились в ладони. Но держал он воздух. Между пальцами тонкой струйкой сыпалась серая пыль, мелкая, сухая. Сыпалась на его дорогие кроссовки и таяла, не долетев.

— Он не вырывал, — сказал я. Скорее себе, чем кому-то. — Даже руку в нашу сторону не протягивал. Это ни хрена не логистика. А издевательство над ней!

Стас смотрел на свои ладони, потом на тряпку в чёрной перчатке, потом снова на ладони. Лицо у него делалось всё более детским, как будто из него по одному вынимали годы.

Курьер кивнул. Один раз, коротко, как кивает человек, сверивший заказ.

— Списание завершено, — раздался голос из кармана.

Затем перчатка легла на молнию короба. Иней на замке треснул, посыпался белой крошкой. Молния пошла вниз, зубчик за зубчиком, и оттуда, из глухого чёрного, дохнуло холодом.

Внутри короба не было видно ничего. Ни дна, ни стенок, ни вкладыша для пиццы.

Курьер уронил туда тряпку. Она упала беззвучно, не долетев ни до чего, просто перестала быть видна, как монета в колодце без дна. Молния поехала вверх, замок щёлкнул, и на нём сразу, на глазах, стал расти новый иней.

В кармане у Стаса громко и весело звякнуло.

Дрожащими пальцами он вытащил телефон. На треснувшем экране, поверх всего, без иконок и без имени, висело:

'Оплата принята. Исполнитель берется за работу.

Приятного аппетита'.

— Аппетита, — прошептал Стас. — Кому… кому аппетита?

Ответить ему никто не успел. Курьер положил перчатку на руль, и велосипед двинулся. Он развернулся на месте, легко, без единого звука, без шороха шин по стеклобою, и поехал вперёд, в глухую бетонную стену трансформаторной будки, прямо в жёлтую табличку с человечком.

Мы расступились в стороны. Я ждал удара. Треска, вспышки, чего угодно.

Он просто въехал. Переднее колесо ушло в бетон, как в туман, потом руль, потом жёлто-зелёная спина, потом чёрный квадрат, который на секунду словно вырезал в стене дыру формы себя…

Исчез без следа.

Я выдохнул так, что заболели рёбра.

— Срань…

— Согласна, — сказала Лера.

— Нет, я про другое. Я не вычислил ни одного Правила, Лера. Только симптомы, как ты сказала. Не двигается, пока смотришь. Не берёт, а получает. Не идёт к тому, кто не заказывал. Входит туда, где нет двери.

— Это уже четыре зацепки.

— Скорее четыре строчки для блокнота. Не Правило.

— Я своё первое Правило вычислила из шести строчек за девять месяцев. — Лера сунула руки в карманы кожанки и посмотрела на стену. — Запиши. Пригодится. У этой конторы, судя по всему, много клиентов.

Я записал. Мысленно, в тот раздел памяти, где у меня лежат инструкции Терминала и прайс на «Водку с душой».

Стас тем временем ощупывал себя. Проверял карманы джинсов и рубашки. Как человек в аэропорту, который точно помнит, что паспорт был. Руки у него дрожали, но не так, как раньше. Скорее по инерции.

— Ничего не пропало, — сказал он растерянно. — Кошелёк тут. Ключи тут. Телефон тут. Вейп тут.

— Ты отдал тряпку, — сказал я.

— Ну да.

— И ещё кое-что. По договору было два пункта.

Стас замер с рукой в кармане.

Мы с Лерой переглянулись. Я не знал, как это проверяют. Наверное, никак. Наверное, по симптомам, как всё у нас.

— Стас, — сказал я, стараясь говорить обычным голосом, — а что теперь скажет батя? Ты ж имущество Клуба того… потерял.

Стас пожал плечами.

— Ну, скажет.

— И?

— Ну, скажет и скажет. — Он нахмурился, будто прислушивался к собственной фразе. — Поорёт. Может, тачку заберёт. Что-то ещё сделает.

— И тебе всё равно?

— Нет, мне не всё равно… — Он остановился. — Мне… странно. Я думаю про это, и ничего не происходит. Обычно у меня тут… — он ткнул пальцем в живот. — обычно тут сжимается. А сейчас как будто там пусто.

— Отчислят, — вставила Лера. — За прогулы, за всё. Промтех через неделю восстановят, а тебя в списках группы не будет.

— Значит, не будет.

— Клуб. Четыреста двенадцать лет. Сергунька со шваброй.

— Так долг же аннулируют. — Стас показал экран. — Тут написано.

— Тут написано, — согласился я. — Вопрос, кто это писал и знает ли об этом Сергунька. Аннулировали тебя в его бухгалтерии или только в своей.

Стас помолчал. Лицо у него сделалось таким сосредоточенным, каким я не видел его ни на одной паре за три года.

— Крот, — сказал он тихо. — Я сейчас пытаюсь испугаться. Специально. Ну знаешь, как когда чихнуть хочется, а не выходит. Я думаю: батя, клуб, четыреста лет, выгонят, посадят, что там ещё бывает. И ничего. Вообще ничего. Как будто это про кого-то другого. Не про завтрашнего меня, а про чужого чела из телика.

— Ты боишься сейчас? Хоть чего-нибудь?

Он подумал.

— Тебя вот боюсь. Когда ты так смотришь. И этого… с коробом. Вот его всё ещё боюсь, ещё как. А вот что дальше…

Он повёл рукой в сторону стены, куда уехал курьер, а заодно и в сторону всего остального.

— … а что дальше, мне как-то… Пофиг.

И улыбнулся. Слабо, неуверенно, и сам же от этой улыбки вздрогнул. Не как человек, которому стало легко, а как человек, который потрогал больной зуб и не нашёл боли, и понял, что так ещё хуже.

— Это пройдёт? — спросил он у Леры. Почему-то у неё. Видимо, интуитивно понял, что из нас двоих она главная по плохим новостям.

Лера долго смотрела на него, крутя кольцо на пальце.

— Может пройти, — сказала она наконец. — Страх перед будущим не орган, он отрастает. Появится новое завтра, к нему прилипнет новый страх. Через полгода. Через год. Такие вещи созревают.

— А может не пройти?

— Я разные случаи видела. У кого-то не проходит.

Стас кивнул. Медленно, в глазах стояло что-то ровное,