Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Зурова, очерк которого не попал в выпуск «Русского инвалида». Вместо этюда «трижды раненого» Зурова издание поместило текст Дон-Аминадо, что Шмелевым было воспринято в качестве личной обиды. Бальмонт, как и Ильин, старался ободрить нового «старого друга»:

«Мы еще, на досуге, Вы и я, придумаем хороший шахматный ход, чтобы и сокрушить и одурачить тут скверное жидовье».

Скажем сразу, шахматами Бальмонт и Шмелев не увлекались, предпочитая занятия более серьезные, в духе «волевой публицистики» «Русского колокола». Вот отклик Бальмонта на сообщение о сносе московской часовни Иверской Богоматери у Вознесенских ворот. Из письма Шмелеву от 6 августа 1929 года (признаком нешуточного волнения поэта следует считать тот факт, что Бальмонт забыл указать на время суток):

«Ваш гнев – мой гнев. Но этого мало. Здесь нужны Радковичи и Захарченки. Тут нужны кинжал, револьвер и динамит».

17 декабря 1927 года Бальмонт пишет открытое письмо в редакцию «Последних новостей»:

«С негодованием прочитал я в № “Последних Новостей”, от 15 декабря, предельно-наглые слова посредственного стихотворца и развязного журналиста г. Георгия Иванова. Можно лишь огорченно подивиться, что редакция газеты, стремящейся быть средоточием зарубежной русской интеллигенции, гостеприимно дает место хулиганским выходкам маленького литературного Смердякова. Литературный заика, умеющий только построить кривляющиеся фразочки в кавычках, поносительно говорить о языке заслуженнейшего и одареннейшего писателя Ивана Сергеевича Шмелева, который как раз из всех современных русских писателей обладает наиболее богатым и своеобразным русским языком. Этот нагличающий журналист, пытаясь быть уничтожительным (в руках детский пистолет из шоколата), ни словом не упоминает хотя бы о том, что Шмелев написал “Неупиваемую чашу”, стоящую вровень с наилучшими повестями Тургенева, Толстого и Достоевского и оцененную в Норвегии и в Италии, в Швеции и в ряде других стран, привыкших относиться уважительно к художественному таланту и душевной чистоте. Если рецензент не читал “Неупиваемой чаши”, – он невежда. Если он читал ее и не понял, – быть может, врачи посоветуют ему сделать трепанацию черепа. Рецензент развязно утверждает, что ни один читатель “Современных записок” не польщен тем, что на страницах этого журнала не было видно Алданова и усиленно печатают Шмелева. Это утверждение есть простая ложь. Вот я такой читатель, а со мною сейчас целый ряд читателей, которые так же, как я, в негодовании, что уважаемая газета унижает себя, давая место изношенному бормотанию, литературному комсомольству и облыжным утверждениям».

Литературный комсомолец Иванов ответил возмущенному поэту ровно через тридцать лет:

Свободен путь под Фермопилами

На все четыре стороны.

И Греция цветет могилами,

Как будто не было войны.

А мы – Леонтьева и Тютчева

Сумбурные ученики —

Мы никогда не знали лучшего,

Чем праздной жизни пустяки.

Мы тешимся самообманами,

И нам потворствует весна,

Пройдя меж трезвыми и пьяными,

Она садится у окна.

«Дыша духами и туманами,

Она садится у окна».

Ей за морями-океанами

Видна блаженная страна:

Стоят рождественские елочки,

Скрывая снежную тюрьму.

И голубые комсомолочки,

Визжа, купаются в Крыму.

Они ныряют над могилами,

С одной – стихи, с другой – жених…

…И Леонид под Фермопилами,

Конечно, умер и за них.

27 декабря Бальмонт строчит письмо Шмелеву, в котором выражает сочувствие писателю и рассказывает о своем письме в «Последние новости»:

«Мой дорогой друг Иван Сергеевич,

Мы были взволнованы, радостно, Вашим взволнованным братским письмом. Но не стоило, правда, ни летом Вам, ни зимою мне взволноваться так, один из-за другого. Да, мы не выйдем никогда из этих волнений, если будем так близко принимать к сердцу проявления низкой звериности и – хуже – дрянной животности, в той человеческой трясине, которая нас окружает. Их, этих гадов, мы не переделаем, а себя надсадим. Ну, правда, все-таки образумить их несколько и заставить посдержаться мы сумеем, и Вы, и я, не завися друг от друга и ни в чем не сговариваясь. Для нас наше светлое и божеское в нашем человеческом достаточное ручательство, что наши глаза не лгали друг другу, когда наши глаза и голоса менялись приветами и радостью жизни в свете и правде.

Вот видите. Сии животины все же не безнадежны: я полагал, что мое письмо в “Посл[едние] нов[ости]” может вызвать конец моего сотрудничества там. А они, зверюги, кажется, поиспугались или поразмыслили, что, вправду, вышло что-то уж очень нескладно. Прилагаю письмо Демидова. Он, кажется, очень порядочный человек. Явно. Тут от него на Павла Николаевича, неунывающего, было некоторое воздействие. Дай-то Бог, чтоб так. Видя, что они не дыбятся, я подумал: С детьми хорошо поступать так, чтоб они видели, что от них ждешь наилучшего. И ответил Демидову: Удивило меня Ваше письмо. Я ведь не для внешнего употребления написал свое “Открытое письмо”, а для внутреннего. Т. е. не для напечатания в газете, конечно, а для того, чтобы оно поступило на рассмотрение всего редакционного состава (если таковой существует), а не на усмотрение какого-либо единоличного обсуждения. Прошу передать Павлу Ник[олаевичу], что самое чувство моего уважения к нему (а знаю его я с 1893-го года) болезненно затронуто, если в газете его – в газете нашей – в частности, и в моей – запросто случается, что незначительный сотрудник, недозрелый в летах, позволяет себе неглиже с отвагой топтать имя И. С. Шмелева, человека кристальной души, писателя, уже работавшего десятки лет, и художника блестящего дарования. Я знаю, что он также политический враг всего того, что суммируется в имени Милюкова и возглавляемой им газете. Но неужели красота имени не увеличилась бы, если бы чисто литературная справедливая оценка творчества Шмелева была сделана именно в “Последних новостях”?»

Увы, редакция «Последних новостей» отказалась печатать открытое письмо Бальмонта, игнорируя даже угрозу прекращения сотрудничества. Бальмонт резко сдал назад, объясняя Шмелеву, себе и миру, что, собственно, и не рассчитывал на публикацию письма, а отправил его для общего ознакомления. Более того, он обрушился на «Русский колокол», который ему расхвалил Шмелев:

«“Русский колокол” глянул пока лишь чуть-чуть, но очень осуждаю понравившуюся Вам статью Ильина о кризисе в современном искусстве. Он, явно, мало что разумеет в поэзии и музыке, если он говорит такие недопустимые слова о превосходном творчестве гениального и просветленного Скрябина, чисто-русского и высоко-озаренного Вячеслава Иванова, лучезарного Стравинского, классически-чистого Прокофьева. Кстати, со всеми ними я был близок. Видел их так же близко, как Вас. И ближе еще. И лично, я очень огорчен этой статьей. Потом, валить в одну кучу Блока, Белого, Маяковского и Шершеневича, это –