Наблюдатель. Очерки истории видения - Михаил Бениаминович Ямпольский

Ниже жизни и ниже смерти,

Ниже небытия — недосягаемой цели, —

Ниже абсурда и недопустимого[620].

В «Падении Сатаны» содержалась одна главка, имевшая существенное значение для метафорики случайности. Она называлась «Перо Сатаны» и повествовала о выпавшем из крыльев Сатаны пере, балансирующем на краю бездны. Это перо сосредотачивает в себе и неверие в бога, и «случайность», и «безумие». Из него в конце главы рождается женщина по имени «Свобода». Перо Сатаны — сложный образ с явной мильтоновской генеалогией, перекрашенной в цвета романтического титанизма. Центральный компонент здесь — тема неустойчивого равновесия на краю пропасти, падения с неожиданным и непросчитываемым отклонением, клинаменом.

Закономерно, что когда в 1897 году Малларме сочиняет одно из самых герметических своих произведений — «Бросок игральных костей никогда не отменит случая», он вводит в него мотив пера, летящего над бездной, который, вероятно, отсылает к Гюго. Г. Дэвис справедливо усматривает в этом пере символ индетерминизма[621].

4

Творчество Малларме, особенно «Бросок игральных костей…» и «Игитур», находится в центре интересующей нас проблематики. Анализ этих произведений завел бы нас слишком далеко. Ограничусь ссылкой на мнение такого авторитетного исследователя, как Альбер Тибоде:

«Мир вне нас, — говорил Малларме в одном из разговоров, — есть ничем не ограниченная сфера случая. Любое человеческое действие утверждает случайность, которую оно стремится отрицать; одним тем, что оно реализуется, оно заимствует у случая средства своей реализации. Но именно случай может извлечь из него мир»[622].

Сам поэт был далек от идей эпикуровской атомистики, но находился под сильным влиянием другой эксцентричной атомистской концепции — «Эврики» Эдгара По. Клод Руле, например, видит во всей структуре «Броска игральных костей…» «воспоминание об „Эврике“, космогонии По»[623]. А. Мондор приводит свидетельства того, как Малларме изучал «Эврику»[624], а Поль Валери вспоминает, что их сближению с Малларме послужил общий интерес к этому трактату По[625].

По спроецировал на мир атомов некоторые идеи космогонии Лапласа. Он провозгласил силы иррадиации (отталкивания) и притяжения основными силами, организующими материю. При этом иррадиация, согласно По, есть результат первичного акта творения, а притяжение является способом, которым проявляется стремление всех вещей вернуться к своему исходному единству, оно является реакцией на первый акт Бога. Постепенно под воздействием притяжения материя должна собраться в центральном шаре, в котором угаснут силы притяжения и отталкивания:

…Материя в конце концов <…> должна будет вернуться к абсолютному Единству — она должна будет тогда (как бы парадоксально это в данный момент ни звучало) быть Материей без Притяжения, иными словами, Материей без Материи — или, если переформулировать еще раз, Нематерией. Погружаясь в Единство, она одновременно будет погружаться в Ничто [Nothingness], каковым в конечном рассмотрении должно быть Единство, в то Материальное Ничто, из которого мы только и можем помыслить ее возникновение, ее творение по Воле Бога[626].

Сам По признавался, что идея первичного и финального шара, центра мироздания, была подсказана ему космическими образами «вихреобразных движений вокруг центра»[627]. Мир, в представлении По, это огромное вертящееся колесо, в котором действуют две взаимопротиворечащие силы — центробежная и центростремительная. Эти силы находятся в неустойчивом равновесии, которое постепенно восстанавливает первоначальное единство, но не в форме бога, а в форме полного небытия (здесь возможно влияние Гегеля). Одна из наиболее существенных черт космогонии По для последующей традиции — это отождествление центра, оси, единства не с богом, а с небытием, со смертью бога. В целом космогония По была гораздо менее «абсурдистской», чем космогония Эпикура.

Малларме своеобразно перетолковывает эту доктрину в «Игитуре». Игитур — загадочное существо, спускающееся по темной лестнице к могиле своих предков, чтобы задуть свечу и восстановить абсолют. Игитур — последний представитель древней расы, свидетель творения мира из случая. Случай описывается Малларме как «древний враг», разделивший Игитура на тень и созданное время. Случай, ассоциирующийся в тексте с задуванием свечи и броском игральных костей, порождает время и одновременно тьму, которая приближает конец времен, отменяющий его самого. Случай подобен богу, возникающему в промежутке между начальным и финальным небытием. «Игитур» вeсь пронизан космогоническими мотивами: атомы времени, улавливаемые в темноте комнаты, растворение Игитура в пепле — в атомах предков[628] и пр. Здесь постоянно возникает мотив спирального вращения, возвращающегося к самому себе и отрицающего себя, мотив падения и т. д. Речь идет, по существу, о космогонической притче в категориях «Эврики» По, но случайность здесь помещена в центр, в ось мироздания, олицетворяемую фигурой Игитура.

Поль Валери посвятил «Эврике» По специальное эссе. Он критикует По за излишний финализм: «Финализм занимает фундаментальное место в доктрине По. Сегодня эта доктрина вышла из моды, и у меня нет желания защищать ее»[629], — пишет он. Валери противопоставляет логической картине мира, изложенной американским поэтом, картину индетерминистического хаоса:

Детерминизм исчезает в крайне запутанных системах с миллиардом возможностей, в них глаз нашего духа не в состоянии усмотреть законы…[630]

Валери объясняет: идея порядка возникает в силу того, что наблюдатель как субъект помещает себя в центр необъяснимого хаоса и вносит в него мифологическую идею единства, которая есть проекция на хаотический мир идеи нашего собственного единства как личности:

Мы создаем идол тотальности и идол ее происхождения, и в силу этого не можем отказать себе в умозаключении, согласно которому существует некое тело природы, чье единство соответствует нашему собственному единству, тому, в котором мы не сомневаемся. Такова примитивная и в каком-то смысле детская форма нашей идеи мироздания[631].

Таким образом, единство хаотического и случайного восстанавливается лишь фиктивно тогда, когда мы на место мирового колеса помещаем человека, наблюдателя. В «Навязчивой мысли» Валери вспоминает о том, как он спросил у Эйнштейна: что доказывает единство природы? Эйнштейн ответил: «Это дело веры»[632]. В том же трактате он приводит язвительную метафору функционирования человека как логизатора мира:

Человек ничего не может помыслить себе кроме как… направленного, стремящегося в…, стремящегося к… Общий тип наших действий проецируется на нашу мысль, давит на наш опыт. <…> Пример. Одним из величайших наших деяний является акт еды и пищеварения. Но в общем-то мы являемся трубой, по которой движение происходит в одну сторону <…>. Вот один из источников свойственной нам барочной идеи времени <…>[633].

Сейчас нет возможности восстановить существо разговоров Малларме и Валери касательно «Эврики». Но странным образом атомистская концепция По, модифицированная