Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Но тут же спохватился: «Господи, что я говорю!»

— Какое это имеет значение? — Успенский добродушно усмехнулся. — Вы же против порубки деревьев?

5

— Выиграла! — сказал Германн, показывая свою карту.

«Пиковая дама»

Пожилая женщина в фартуке, которая открыла им дверь, сказала, что Михаил Степанович в саду, и по застекленному, светлому от луны коридору проводила их.

На открытой веранде, обращенной к саду и освещенной переносной настольной лампой, был накрыт чайный стол. Две белобрысые девочки с топорщившимися косичками, низко нагнувшись, пили чай из блюдечек, стоящих на столе. Красивая женщина, сидящая во главе стола, что-то говорила девочкам, но те мотали головенками, отрывались от чая, чтобы посмеяться, и опять склонялись над блюдцами. Лунный свет серебрил белую скатерть на краю стола, но, подходя к лампе, терялся, и тут было все желто от электрического света — скатерть, белая посуда, никелированный чайник.

Когда курсанты появились, Юсольцев, извещенный домработницей, сошел по темным ступеням с веранды в сад и, стоя, выслушал длинного, медленно говорящего Успенского.

Был председатель, невысок, но широкоплеч, с гладко остриженной, по-летнему, головой, на которой спокойно лежал лунный блик. Когда Успенский кончил, Юсольцев, сделав несколько шагов в сторону, позвал всех на скамейку около клумбы, а сам ушел в дом. Через стеклянную дверь веранды было слышно, как он в глубине комнаты начал что-то говорить по телефону. Любопытные девочки, оторвавшись от блюдец с чаем, тотчас повернули свои белесые головы в сторону двери, но мать остановила их.

Юсольцев тут же вернулся к скамейке у клумбы и, огладив обритую голову, согнав с нее лунный блик, сказал, что все сделано, и пришедшие, поблагодарив и еще раз извинясь за неожиданный приход, поднялись. Но Юсольцев не прощался с ними — чувствовалось, что домашняя обстановка обязывала его к чему-то такому, что в здании горсовета можно было не делать. Но что же именно — он, видимо, и сам сейчас не знал. Взглянув на веранду, на чайный стол с торчащими над ним косичками, он, как показалось, с неожиданным облегчением пригласил всех к чаю. Поблагодарив, все дружно отказались.

— У нас, как вы знаете, есть часы приема посетителей, — помедлив начал Юсольцев, видимо, найдя то, чем можно будет закончить это домашнее посещение. — И все мы, горсоветчики, по очереди ведем его… И вот раньше бывало тайное соперничество: у кого посетителей больше бывает, — блеснув глазами, он поднял палец. — Самолюбие, понимаете! В этом году — другое, но тоже не без самолюбия: смотрим, к кому больше приходит посетителей не со своими личными, а, так сказать, с «чужими» делами… Поэтому я, с вашего разрешения, сегодня приплюсую к себе не одного, — Юсольцев с самым серьезным видом пересчитал присутствующих, — а целых… да, целых девять таких посетителей!..

Кто-то улыбнулся, кто-то ответил, кто-то спросил, и зашел разговор о своих и не своих заботах.

…Нетёлов после «А вы?» пошел со всеми, как на привязи — пустой, отрешенный, со слабым где-то внутри себя голоском: «Ничего, ничего, вернусь…» Как на привязи, пришел и к чужому дому, потом — в сад, потом, как оглохший, стоял, когда этот автобазчик заговорил с человеком, остриженным наголо…

И вдруг все сегодняшнее, все недавнее столпилось в нем, и он почувствовал, что стоит сейчас среди этих людей каким-то неопознанным, с которым — не ведая об этом — говорят и обращаются как с равным, как со всеми. Да, как с равным, а ведь у него в левом кармане… Он невольно нагнул голову, стал смотреть на серебристый от луны песок под ногами, мучительно ожидая только одного — поскорее уйти из сада, поскорее от людей, которые ничего не знают о нем, ни о чем не догадываются.

Когда вышли от Юсольцева, луна стояла уже высоко, расстелив под уличными деревьями короткие, как в полдень, тени. Все пошли по домам, и Нетёлов было — тоже, но вскоре замедлил шаги, как-то незаметно для себя повернул направо — и вот снова забор, огораживающий стройку, и рядом тот дом.

Из-за забора выбивался — как обычно на стройках — резкий, неприкрытый свет, а окна дома были все уже потушены, стоял он темный, покинутый, белела только под луной картонка у двери с надписью «Курсы…»

…Да, тот слабый голосок («Ничего, ничего, вернусь!»), несмотря ни на что, все же вот привел его обратно. Но все тут потушено, заперто — не стучаться же… Да и не это! Как из сада, как от людей, так и от этого голоска хотелось уйти…

До Олегова пристанища оказалось почему-то дальше, чем вчера — наверно, не следя за дорогой, шел не по тем улицам.

Дверь открыл Олег. Открыл с каким-то возгласом, которого Нетёлов не разобрал, и, чтобы не повторился вчерашний затяжной разговор. Дмитрий Устинович, пробормотав «спасибо», поскорее прошел в свою комнату.

…Лежал на спине, смотря в потолок, на котором от уличного фонаря держался вытянутый, радужный по краям круг. Лежал пустой, без мыслей, рассматривая этот круг, похожий на стадион сверху… А эта радужная каемка — ряды зрителей… На улице под ветром качнулся фонарь, и вытянутый круг с каймой заходил по потолку. «Гол забили!» — подумал он, и слабая, невеселая улыбка погасла, не появившись.

Почувствовал голод — ведь с раннего обеда ничего не ел… Но где же, что? Вспомнил про чемодан — там что-то осталось с дороги. Встал с постели, зажег свет и — под кровать. Пиджак теснил, снял, бросил его на стул. Стукнуло что-то твердое, и он, поморщась, обернулся, посмотрел на пиджак. В чемодане нашел черствый бутерброд с сыром и, сидя на корточках, стал есть его. В позе было что-то потаенное, украдчивое — так и казалось: если послышатся шаги, то надо вскакивать, захлопывать чемодан. А почему, собственно? Нет, не потому, что на корточках перед чемоданом, а вообще… Он взглянул на пиджак, который стукнул — как-то все к одному…

Отгоняя это, злясь на это (что-то ничего самоутешительного на этот раз не приходило), выпрямился, резким ударом ноги загнал чемодан обратно под кровать и, прожевывая остаток бутерброда, пошел к графину с водой.

Постучавшись, вошел Олег.

— Я вижу у вас свет, — сказал он, строго наводя на своего постояльца очки с половинками стекол. — А потому решил вам кое-что показать.

И он протянул фотографию, на которой была изображена какая-то миловидная девушка.

— Вчера, разрешите заметить, — продолжал Олег, — вы не одобрили моего, так сказать, выбора… А вот видите!

Нетёлов, держа в одной руке стакан с водой, в другой — карточку, молчал, наливался злостью: и потому, что опять пришел; и потому, что