Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

— Ну, иди, иди! — сказал он, выпроваживая девочку за дверь. — Не мешай мне заниматься.

Сев за стол, на котором были разложены большие разграфленные листы бумаги, он продолжал думать о том, что сейчас мелькнуло: хорошо бы… да, хорошо бы эту сцену на крыше рассказать Ольге Павловне. Именно ей…

Время близилось к экспедиции, было много бумажной работы, и за эту неделю, что прошла после уехавшего по набережной троллейбуса, ни о чем другом, кроме канцелярской чащобы, не думалось. Но странным образом о другом думалось само по себе, без его участия. Когда передавал Леночкиной бабушке бумаги, полностью оформленные для получения пенсии, он не мог не вспомнить ту, которая помогла ему в хлопотах. Это было прямое, почти неизбежное, а потому и неудивительное воспоминание. Но потом они приходили невесть почему… Вот по улице прошло синее пальто — а их в Москве тысяча, синих! Вот чей-то голос — очень похож… Вот по радио передают Рахманинова — слушает ли она сейчас? И кто вокруг: муж, дети? Ведь он ничего не знает. И вдруг такая храбрая мысль: все равно — пусть муж и дети… А кто, собственно, спрашивает его «пусть»?.. Вчера на ночь прочел повесть в четвертом номере «Иностранной литературы»… Вот чертовщина! Сколько прошло лет, сколько прошло авторов, а герой у всех один и тот же! Усталый, ничего не любящий, ничего не желающий. Как не надоело!.. И вот о сегодняшних голубях тоже надо рассказать…

Странная неделя! Она сделала больше, чем если бы они виделись за это время каждый день… Так устроено воображение: получив что-то хорошее, но крошечное, оно набирает к этому все новое и новое хорошее, умное, прекрасное, даже идеальное… Ничего другого не видится… Нет, видится, но оно оказывается тоже очень милым. Когда, придерживая ее под локоть, переводил по краю лужи, заметил на рукаве синего пальто накренившуюся, на одной нитке, большую костяную пуговицу. Сестре в этом случае Григорий сказал бы нечто нравоучительное, а тут и это было хорошо, трогательно: умная, деловая женщина — ей, конечно, не до этих пустяков.

…Неделя прошла, потом — еще день, еще день, и образ женщины — милой, тонкой, всепонимающей — возник с такой притягательной силой, что сидеть дальше над надоевшими бумагами было уже нельзя… Но как? Прийти к ней на работу? На ту остановку троллейбуса? Пригласить в театр?..

И как только представил, что разлетается с двумя театральными билетами — он запнулся… Бог ты мой! Григорий увидел недоуменные, удивленные — в общем, пустые, чужие — глаза, которые спрашивают: почему? зачем? Только сейчас понял: он мог за это время навоображать, что ему угодно, но на той-то стороне, может быть, мрак и холод! Еще хуже — равнодушие… Да, тогда по дороге к троллейбусу было что-то такое… Вздор! Ничего такого — просто вежливо вела разговор… Воспитанный человек — вот и все.

Нет, чтобы не попасть в смешное положение, надо подойти к той троллейбусной остановке, примерно к тем же часам. Будет случайная встреча — каких тысячи. «А-а! — скажет он, медленно подходя, — Вы тоже на троллейбус? Здравствуйте! А я, знаете, болтаюсь здесь в ваших краях еще с утра, только что отделался! — Тут он покажет портфель, потрясет им. — Скоро отъезд, все надо согласовать… Такая морока!..» Она, вспомнив прошлый раз, может сказать, что этот троллейбус ему не по пути. На что он ответит, что едет сейчас еще не домой, а по делам. И предложит — если у нее есть охота — две-три остановки пройти пешком. Погода такая чудесная…

И Григорий отправился на остановку.

Издали увидел, что она уже там, что троллейбус подходит. «Вот чепуха — опоздал!» Он прибавил шагу, побежал (быстро решив: «В вагоне все объясню»), но машина, слава богу, всех не взяла: она в синем и какая-то старушка в черном остались на тротуаре. Он убавил шаг.

Она обернулась и увидала его. Тотчас лицо ее как-то осветилось. Сделала шаг к нему, но остановилась. Неприметно поправила прядь у виска.

Он подошел и, не замечая черной старушки, глядя в глаза Ольге Павловне, сказал недовольным голосом:

— Я не знаю, как вы к этому отнесетесь. Не знаю! Но я ждал… да, давно ждал вот этого. Я хотел вас видеть…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Через месяц они поженились. Началась жизнь для обоих незнакомая, неожиданная. Холостые годы — которых было немало — приучили их к «я пошел (пошла)», «я сделал (сделала)», «я решил (решила)». Сейчас, уходя, надо было сказать, когда примерно вернешься домой. И потом: почему ты идешь один (одна)? Если кто-то из них что-то сделал, то зачем, для чего? Для дома? Если кто-то что-то решил, то для кого? Для себя? Для них обоих? Все равно — надо было прежде посоветоваться друг с другом… Да, у женатых людей так принято.

Мысли о замужестве у Ольги Павловны, конечно, были и раньше. Время от времени появлялись люди, к которым она как бы примеривала возможную общую жизнь, но все что-то было не то. А если и то, тогда уж не ее была вина, что это не состоялось. Однако и в тех и в других случаях — то как лишний довод, то как самоутешение — приходило убеждение, что в ее возрасте жить одной куда лучше, свободнее, приятнее… Дело даже было не в возрасте, а в укрепившейся за эти годы привычке к такой жизни, отказаться от которой будет не так просто. Возникали всякие частности — повседневные, будничные…

…Ну, вот, например, начинается утро. Непривычное, какое-то тесное утро — она будет не одна. Как обычно, делает гимнастику и растирается мокрым полотенцем. Ну, хорошо, теперь растираться она пойдет в ванную, но гимнастику-то можно делать только ведь в комнате! Придется просить его (неведомого, предположительного его!) отвернуться или посидеть на кухне. Но просить, создавать человеку неудобство… Да и ей тоже стеснительно со своей гимнастикой — она ведь крупная, рослая… Тася (та подруга, что на новоселье заметила про кухню: «Узка в бедрах») как-то ночевала у нее.

— Слушай, — сказала она утром, — зачем ты подпрыгиваешь? От твоей гимнастики вся квартира ходит ходуном! Ты, конечно, будешь ссылаться на то, что квартира маленькая, однокомнатная или на то, что теперь плохо строят…

Или вот завтраки, обеды, ужины… Бог ты мой, как просто для одной и сложно для кого-то еще! Всегда вспоминалась хрупкая милая студентка Ниночка из их дома, которая на третьем курсе вышла замуж.

— Это просто ужас, Ольга Павловна, как они много едят! — говорила она, прикладывая