Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

пора и навести порядок там. На одной из полок попалась под руку новая, еще с магазинным ярлыком сиреневая ночная рубашка. Тоже вот все откладывается, перекладывается… В прачечную отдавать ее нельзя, надо самой, как говорится, слегка простирнуть и погладить. Она взяла рубашку и, держа ее за плечи, прислонив к себе поверх халатика, подошла к зеркалу. Это уже делала, когда принесла рубашку из магазина, но забыла, как она в ней выглядит… Рубашка была нарядная, с прошивками, с плиссировкой и с кружевами, и сиреневый цвет шел к лицу…

Потом, присев на стул, занялась нижними полками. Тут почему-то всегда больше всего непорядка — положено не то и не так…

Затем был чай. Обедала Ольга Павловна на службе — в хорошей столовой — и потому большого хозяйства дома не вела, но вечерний чай — в отличие от привычек некоторых ее подруг, тоже одиноких — был по полной сервировке.

— К чему? Для кого? — спрашивали эти подруги.

— Для себя… Что за радость пить как попало! На краешке стола, стоя… Еще можно для простоты алюминиевую кружку завести… с горячей ручкой.

Но с чаем сегодня не получилось. Любила пить с книгой, и, прислоненная к хрустальной сахарнице, раскрытая книга стояла перед глазами, но почему-то строки шли за строками и уже конец страницы, а ничего не понято… Удивилась — почему это, о чем думала? — и начала читать сначала, но тут позвонила по телефону Антонина Алексеевна из двадцать девятой квартиры и просила, если возможно, подняться к ней.

Нельзя было не пойти — это ведь все продолжение… Ольга Павловна узнала об этом два года тому назад, как переехала сюда, но самой истории было много лет. Кратко она выглядела так. Василий Ващилин — сын Антонины Алексеевны — не вернулся с войны. Прождав все сроки, Ващилины, памятуя, что об этом говорил в свое время и Василий, взяли на воспитание сироту — годовалого Сережу. Сейчас этому Сереже 19 лет, и воспитание его силами одной Антонины Алексеевны (мужа ее недавно не стало) идет трудно…

Ольга Павловна слышала эту историю не один раз, еще чаще читала что-то подобное в газетах, но тут была одна подробность… Да, такая подробность, которая сразу все выделила, все высветлила. Оказывается, Василий перед отъездом на войну сказал матери: «Если не вернусь, то возьми на мое место безродного мальчонку, научи его всему, чему меня учила. Пусть у тебя всегда будет сын…» Страшное, мужественное, трогающее до слез «…возьми на мое место».

…Антонина Алексеевна — кругленькая, в вязаных платках старушка — встретила Ольгу Павловну с тем вздохом облегчения, с каким встречают доктора, электрика или водопроводчика: слава богу, помощь пришла! Как только усадила гостью в кресло, объявила, что Сережи как раз нет дома и ничто не помешает обсудить одну новость.

— Необыкновенную новость, — добавила Антонина Алексеевна, с насмешливой, но невеселой торжественностью откидывая седую голову. — Сережа собирается жениться.

Тут же в два голоса было установлено, что это, конечно, преждевременно — сперва надо окончить институт.

— В этом возрасте, — сказала Антонина Алексеевна, просительно глядя на гостью, — всякие желания и хотения приходят и уходят. Ничего серьезного… Но есть упрямство. Именно в этом возрасте ослиное упрямство! Особенно, если мать просит, — она прикоснулась к руке Ольги Павловны. — Будьте мне помощницей: поговорите, пожалуйста, с ним. Что такое слова матери? Это — трамвайный шум. А вас он послушает.

Ольга Павловна была в нерешительности. Хотя она, вслед за Сережиной матерью, не одобрила раннюю женитьбу, и если будет говорить с Сережей, то, конечно, подтвердит это, но ведь он… да, но ведь он кого-то полюбил. И это-то ей показалось таким важным, таким радостным! Как бы не разрушить… Говоря об одном, не задеть другого…

Уговорились, когда она встретится с Сережей, что скажет, что посоветует. Антонина Алексеевна хотя и была недовольна Сергеем, но не могла не показать гостье и что-то хорошее у него. Будто для того чтобы посмотреть расписание его институтских занятий и выбрать время, когда он свободен, они вошли в его маленькую смежную комнату. Тут был полный порядок — и на столе, и на кровати, и кругом.

— Вы думаете, что это я? — спросила Антонина Алексеевна, поджимая губы. — Нет, все сам… Грех про покойного Василия говорить, но в его старой комнате страшный ералаш был! А у теперешней молодежи и того пуще: на столах чуть не сапоги с галошами стоят…

Ольга Павловна заметила на подоконнике подсвеченный маленькой лампочкой аквариум с рыбками. Аквариум… Он сегодня уже был… Где же? У кого?.. Нет, не аквариум, а троллейбус, похожий на него… «Как хорошо! — Что хорошо? — Ну, что вместе…» Да, вместе подумали об одном и том же. Вместе…

…Бывают дни, когда события, душевный настрой, мысли, чувства как бы подбираются по какой-то тайной похожести. Ложась в ту ночь спать, Ольга Павловна подумала об этом… Троллейбус-аквариум, и Сережа, полюбивший кого-то, и Василий… Да, и Василий с его словами «…возьми на мое место». Все это было из чего-то высокого, хорошего…

Но последнее, что увидела засыпая, — набережная, подходивший троллейбус… Она улыбнулась тому, что вспомнила сейчас именно это.

4

— Вот ты, Леночка, все спрашивала: куда деваются, куда прячутся бедные голуби, когда, идет дождь? — Баскаков показал на окно. — Вот подойди сюда, полюбуйся…

С высоты седьмого этажа была видна крыша соседнего пятиэтажного дома, по которой хлестал первый весенний дождь. Он хлестал не только по крыше, но и по десятку голубей, находящихся там. Но они никуда не прятались, не суетились — наоборот, откинувшись на спину, голуби с наслаждением поднимали то правое, то левое крыло, стараясь, чтоб дождь прохватил, промыл подмышку. А может быть, чтоб разогнал там блох…

Восьмилетняя тоненькая Леночка — внучка соседей по квартире — рассмеялась:

— Они гимнастику делают! Да? Или нет, дядя Гриша, они как будто лежат на пляже! Да?

Баскаков не успел ответить, как к этому десятку голубей подлетел еще один — крупный, грудастый. Оглядясь и еще более надувшись, он стал клювом стукать по головам этих лежащих пляжников, переходя от одного к другому. Те поднимались на ноги, вздыхали, пожимали плечами и молча, покорно улетали.

— Так ведь это унтер Пришибеев!.. Голубиный унтер…

— Чего? — переспросила Леночка.

Настукав последнего, грудастый, переваливаясь, прошел по опустевшей крыше, угрожающе то поднимая, то опуская голову и что-то сердито бормоча.

— Кто разрешил мыть подмышки! — хриплым голосом просипел Баскаков. — Не велено! Разойдись! Вот я вас!..

— Дядя Гриша, это ты так… будто это он, а не ты? Да?

Грудастый сукин сын меж тем вальяжно разлегся посреди пустой крыши и тоже поднял под дождь крыло…

Не отвечая, думая