Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин

Навстречу прошел дородный, но статный человек в длинном темном пальто с серым барашковым воротником и в такой же шапке. Ольга — когда тот прошел мимо — сказала полушепотом, что он очень похож на Рубцова из пьесы.

— Мне Тася говорила, — добавила она, — что теперь в театрах есть новое амплуа «ответственный работник». Если актера на такое амплуа не находится, то играет его «благородный отец» или «резонер».

— Да, вот еще одна накладка в пьесе! — подхватил Григорий. — Этот Рубцов! Автор делает все возможное, чтобы мы его полюбили, а мы не можем!

— Так это оттого, что у него нет… этого самого… ну, своего… — Ольга не знала, как сказать. — Ну, своей линии.

— То есть как нет линии! Он явился… нет, к нему пришли — такие люди сами не ходят… И он все в высшей степени здраво, правильно рассудил: кто прав, а кто виноват. Очень проницательный мужчина! Вот это его линия и есть! Скучная, но есть.

— Но эта линия, так сказать, для других. А сам-то он!

— А сам он обсуждению не подлежит. Он выше этого! — решительным голосом сказал Григорий. — Служебных неприятностей у него нет, за девушками он не ухаживает, на поезд не опаздывает…

— Нет, на самом деле…

— Я и говорю на самом деле… Добавь к этому, — сказал Григорий, — еще и то, что его в высшей степени правильные мысли давно известны зрительному залу. Гете говорил: «Законы и правила пишутся пожилыми мужчинами, а молодым и женщинам надо исключения из правил»… А наш Рубцов больше козыряет таблицей умножения. Вот поэтому тебе скучно на него глядеть.

— Ну, есть вещи бесспорные. И Рубцов в этом прав. Но вот в его личной жизни действительно ничего не случается…

— Как сказать… Если принять его образ, то с ним тоже случается, — Григорий сделал значительное лицо, — случается то, что прилично его образу… Помнишь, когда буфетчица принесла ему на подносе чай и открыла белейшую салфетку, То он милостиво пошутил: «Чай мог быть погуще, а бутерброды потолще».

— Ты опять! Я тебе серьезно…

— Я не могу долго-говорить о серьезном… Я уже о другом стал думать… Если бы не эти дурацкие хлопоты о пенсии для моей старушки соседки, то я бы тебя никогда не встретил, не увидел. Это было бы ужасно! А вместе с тем помог слепой случай. Это тоже обидно! Я как-то подумал, что неплохо было бы начать у нас издавать «Брачную газету»…

И они стали обсуждать, какие забавные объявления там могли бы быть.

— Самое пикантное не это, — сказал Григорий. — А вот кто, какая организация взялась бы издавать эту газету?

— По-моему, какое-то «бюро добрых услуг».

— Ну, это по́шло! Рядом с утюжкой брюк и починкой пылесосов! — Григорий приостановился. — Знаешь кто? «Центросоюз»! Ты видела, какая у него эмблема? Две руки — рукопожатие! А вокруг надпись: «В единении — сила». Как раз для новобрачных!

Они перебрали разные организации, но положительно у всех был такой солидный, гордый вид, что с подобным несерьезным делом к ним не подступиться.

— Подожди, — сказала Ольга. — А про загс мы и забыли! Кому же еще…

Григорий меж тем перешел уже на другое.

— Мой отец незадолго до кончины, — сказал он, — довольно подробно развивал мысль о том, что ремесло свахи надо восстановить. Ну, конечно, в новом виде. Там была темная баба, которая интересовалась только приданым и каменными домами, а теперь это была бы интеллигентная, чуткая женщина, которая сходила бы и в комитет комсомола, и в местком и поговорила бы с товарищами, с подругами будущих супругов. Узнала бы истинный характер молодых, привычки их, образ поведения. Ведь без свах «он» и «она» при встречах, на свиданиях показываются только с лучшей, парадной стороны. А сваха и про все будничное узнала бы, про каждый день…

Как женщина, Ольга примерила эту отцовскую идею на себя.

— Ну, что же… если это будничное коснулось бы меня, — помедлив, сказала она, — то сваха честно информировала бы тебя, что я по утрам делаю гимнастику и потому, в случае женитьбы, тебе придется каждый день пятнадцать минут сидеть на кухне.

— Не только сидеть! — Григорий вздохнул. — А еще и придерживать руками посуду в кухонном шкафике, чтобы она от твоих прыжков на месте не высыпалась бы на пол.

…Они любили эти прогулки после театра или кино. Иногда, дойдя до дома, шли дальше, возвращались, опять шли…

Это было в декабре, а примерно через месяц, в январе следующего года, Григорий поехал в служебную командировку в город К.

3

Он поехал в город К., чтобы порыться там в геологических фондах области, но эта поездка была еще и особой — он ехал в город, где родился и прожил до восемнадцати лет, куда потом часто наезжал, но последние годы не был. Отца с матерью уже не стало, товарищи по школе разбрелись — к кому же, к чему же ехать…

Но выйдя на привокзальную площадь, когда-то в мальчишечьи годы уставленную извозчиками с облупленными пролетками, а теперь грузовиками и легковыми машинами, которых стало погуще с его последнего приезда; когда он увидел киоски по краям площади, крашенные излюбленной в провинции ядовито-голубой краской; когда за площадью показался голый по-зимнему скверик, на котором когда-то он и Нюра Черемисова — недавние десятиклассники — томились, ожидая Нюриного поезда, который повезет ее в Харьковский медицинский институт, — когда он все это увидел, то почувствовал, что приехал к чему-то родному, никак не забытому…

…По утрам, после тусклого гостиничного чая, ехал в местное Геологическое управление и рылся там в фондах, потом там же, в управлении, обедал и отправлялся — пока не спустились ранние сумерки — бродить по городу, разглядывая, вспоминая знакомое. Иногда снова шел в управление и занимался там до конца служебного дня. Вечерами — деваться больше некуда — шел в кино или в театр.

Но, конечно, самым интересным было ходить по городу — узнавать старое, замечать новое… Первая дорога была, понятно, к дому, где он когда-то жил с родителями. Новые чьи-то занавески на окнах, новые цветы за стеклами… Но штукатурка дома та же, только — как морщины — появились трещины на ней. Зато водосточные трубы новые — в алюминиевом блеске.

Постоял, походил вдоль фасада и пошел к школе. Это была самая заветная дорога — ведь по этому асфальту, мимо всех этих домов, дверей, подворотен, мимо магазинов, киосков, церквей десять лет хаживал он в школу.

Подходя к трехэтажному желтому зданию, стал раздумывать: удобно ли войти без дела? Вдруг вспомнил, рассмеялся: он же взрослый, может войти куда хочет, а почему-то