Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

холод, боль, ужас, какофонию стремнины, в которой я был погребен. Когда же я открыл глаза, я оказался свободен и плыл по реке. Я был сбит с толку. Я мог понять только то, что видел. Я подумал, что это была последняя шутка моего разума. Я не смел закрыть глаза, боясь, что опять увижу то, что, как я боялся, было реальностью. Я думал, что умер, и это было какое-то последнее видение, последний жестокий трюк моего раскрошившегося разума.

17

Ко мне по камням карабкались люди и что-то кричали. Я чувствовал только оцепенение. Я был не в состоянии ни плыть, ни обращать на них внимание, когда они бросились ко мне. Каким-то образом с меня сорвали все снаряжение. Я был голый. Мое тело, подхваченное большим водоворотом, вынесло из волн и прибило к берегу. Я помню, как смотрел на медленно движущуюся белую речную пену, спиралью окутывающую мое тело, и на то, как мое тело разворачивается в еще одну спираль. Должно быть, я барахтался или плыл, но я так не думаю. Кто-то волок меня к берегу. Я обнаружил, что не могу стоять. Мои ноги не слушались. Рука не слушалась. Казалось, что повсюду были люди, вокруг меня царила суматоха, я быстро обменивался взволнованными словами, принимал важные решения, и в то же время все казалось тихим и безмятежным, как будто мир и все, что в нем есть, остановилось. Чьи-то руки подхватили меня, прижали к себе, но я лишь смутно осознавал эти руки и свой стыд. Я вдруг отчетливо понял, что я голый, что у меня сморщенный, крошечный член, и понял, что ничего не могу с этим поделать, что блестящие бронзовые камни и валуны, торчавшие из реки, неподвижны, а вода нет, и я не был уверен, жив ли я, или это сон, и я… я был уже мертв, это был обман разума, в котором я поднимался по крутому склону через густой тропический лес, а затем оказался на вершине скалы, а рядом с ней парил вертолет, в который меня наполовину забросили, наполовину сбросили через пропасть в руки, которые хотели обнять меня. Все это ничего не значило. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я опять оказывался в стремнине и знал, что все это – мои спасатели, вертолет, моя нагота – было всего лишь галлюцинацией, самым горьким из сладких снов.

18

Потом я так и не поговорил по-настоящему с П—. П— спас мне жизнь, но мне нечего было ему сказать. Между нами не было ни вражды, ни малейшего намека на ссору. Мы просто перестали общаться. Я видел его несколько лет назад на острове Бруни и сказал, что жалею об этом. Он, кажется, меня понял. Любая форма благодарности за то, что тебе спасли жизнь, кажется неадекватной и фальшивой. П— не из тех, кто поддается эмоциям. Возможно, это было неправильно с моей стороны. Однако некоторые вещи велики, слишком велики для любого из нас. Однажды вечером я увидел Дж— в переполненном пабе. Я был пьян и попытался ей рассказать, как она помогла спасти мою жизнь. Возможно, я слишком много выпил, а может, и Дж— тоже. Возможно, это было невозможно объяснить. Я рассказал ей, но не смог ничего объяснить. Я хотел ее поблагодарить. Дж— была добра, и, возможно, она поняла, а может, и нет, или, возможно, никто не сможет. Возможно, никто никогда не сможет понять, что ты здесь и в то же время не здесь, что есть момент, который делит твою жизнь пополам – точнее, раскалывает ее пополам, – когда ты уходишь и знаешь, что если уйдешь, то никогда не вернешься. Я вернулся. Вот и все. Это было уединенное, непередаваемое знание. Наконец, мы улыбнулись друг другу и расстались, закончив все так же, как и начали много лет назад, – взаимным непониманием.

19

Я стал воспринимать всех и всё так, как будто видел их с огромного расстояния, как будто они были неведомыми насекомыми, которые совершали непостижимые, необъяснимые действия, не подозревая, что в следующий момент их могут смахнуть или раздавить. Я перестал воспринимать людей как людей. Долгое время я все еще жил, как будто на реке ничего не случилось. Мне нравились люди, которые не хотели говорить об этом. Потому что говорить было не о чем. Не было слов. В том-то и дело, что слова – это не то же самое, что жизнь. Мы просто притворяемся. А я не мог.

20

Я посещал места, которые, как мне казалось, я больше не увижу. Я повидался с людьми, которых, как я думал, никогда не увижу. Было так приятно, что мне разрешили побывать у них дома, я сидел на их маленьких кухнях, в их блеклых гостиных, на их запущенных задних дворах и почти ничего не говорил, согретый их безмерным добросердечием. Я был поражен тем, что маленькие повседневные проявления доброты слишком легко воспринимались как обыденные. Я был поражен и умиротворен, и впервые я услышал их истории о любви, которые существовали за пределами их замечаний, житейских историй и мнений, которые проявлялись в их еде и питье, в потертых стульях и поцарапанных столах, в их прикосновениях, украдкой брошенных взглядах, в том, как они отводили глаза. Это утешение, это благословение, как сказала бы моя мама. Без запятой. Неописуемая теплота смеха, непередаваемый человеческий комфорт общения с другими людьми. Благословение всего, что живет, все, что живет, свято. Никаких запятых, никаких запятых никогда не будет, мир без знаков препинания, заборов, ворот, табличек «вход воспрещен», какое-то время я жил там, в мире без границ, с ошеломленной благодарностью.

Через некоторое время эти чувства угасли. Я упал с неба.

Запятые вернулись, как точки в конце фраз.

А вместе с ними заборы, перегородки, границы, колючая проволока в отношениях. Но память осталась. Память никогда не уходила. Жизнь пробуждает трепет другой жизни.

21

Врачи приходили и уходили. Я чувствовал, что их посещения продиктованы скорее человеческим любопытством, нежели медицинскими показаниями, и это было справедливо. Они были молоды и хотели узнать, каково это. Я понятия не имел. Меня доставили на вертолете в шахтерский городок Квинстаун, недалеко от Роузбери, где мама впервые читала мне повести о приключениях на реках в спальне нашего маленького бунгало, вокруг которого теперь разросся тропический лес. Я был жив, а теперь я мертв, и мне снилось, что я жив, или я был жив, и мне снилось, что я мертв, и мне снилось, что я жив.

Угумм, сказал