Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

Я был объектом пристального внимания врачей, поскольку выжил, но, несмотря на это, со мной было как будто все в порядке. Насколько могли судить врачи, я был жив, а не мертв, и я буду жить. Раны будут зашиты, проблемы с моими ногами и руками – поврежденные нервы в конечностях, одна нога и одна рука практически обездвижены – были временными, и достаточно скоро все восстановится. Другое дело – моя голова, она все еще кричала в далекой бурной реке, но это не имело значения. Медсестры немного поговорили. Задали вопросы о моих травмах ног. Всем было любопытно, на что это похоже. Я не знал. Я все еще был там. Я помню, как один врач оживленно рассказывал о трупе, который все еще находится в больничном морге, – это был байдарочник, утонувший неделю назад на Франклин-ривер. Он захотел осмотреть мою рану на ноге, которую уже зашили. У погибшего байдарочника, сказал он, словно разглядывая паука в бутылке, были точно такие же повреждения ног.

Угумм, сказал я, угумм.

В какой-то момент я стал этим байдарочником, холодным и мраморно-белым, в морге. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я становился просто собой, я был снова там, в западне водопада, кричал и тонул. Это было невероятно: я закрывал глаза и сразу же оказывался в другом мире. Боль была настоящей, холод был настоящим, вода, обливавшая меня с ног до головы, была настоящей, оглушительный шум стремнины – настоящим, я всегда был мокрым и продрогшим до костей, и ужас был абсолютным. Единственное, что не было реальным, – это больница. Больница была не более чем мучительным сном человека, погибшего в реке.

Ощущение, что я попал в западню, было не кошмаром, а неизбежной, вечной реальностью. Мой неконтролируемый страх был по своей природе неоспоримым знанием, таким же реальным для меня, как дверная ручка, которую вы поворачиваете, стул, на котором вы сидите, кровать, на которой вы лежите. Единственным выходом было открыть глаза и, открыв их, не закрывать. Я был в сухости, безопасности и тепле, я был жив, если бы только мог в это поверить. Я не мог. Следовательно, я умирал или был мертв, и то и другое представлялось мне гораздо более правдоподобным. Когда усталость наконец брала верх и я впадал в дрему, я начинал кричать и вопил до тех пор, пока мне не давали успокоительное, и я снова погружался в темноту, пока река не возвращалась. В какой-то степени я так и не избавился от этого ощущения. Воспоминания стали реже. Но они никогда не прекращались.

Вопреки совету врачей, я выписался на следующий день. Дежурный врач хотел, чтобы я передвигался в инвалидном кресле, но, учитывая, что мне нужно было ехать на автобусе, я счел его совет нецелесообразным. Мой брат отправил немного денег в местный магазин одежды. Одетый в дешевые рабочие штаны, которые были на несколько размеров больше, чем нужно, и байковую рубашку, я изо всех сил ковылял на костылях, волоча больную ногу и придерживая штаны онемевшей правой рукой, засунутой в карман. Покуда я ковылял по главной улице к автобусной остановке, мимо ржавых оград из гофрированного железа, прогнивших деревянных щитов с объявлениями и обшарпанных полуразрушенных зданий умирающего шахтерского городка, мне запомнился только яркий свет.

22

Я пытаюсь рассказать эту историю как надо. Много десятилетий после того происшествия я этого не делал. Или не мог. Я вообще не рассказывал об этом, что само по себе неправда, или, когда я это делал, что случалось довольно редко, я путался в деталях, которые так долго пытался забыть. Казалось, это требовало от меня чего-то, чего я не мог дать, сказать или кем не мог быть. Когда я начинал об этом рассказывать, я снова оказывался там, в прошлом, или скорее прошлое оказывалось здесь, и время рушилось, и я снова был кричащим червяком, а не собой. Так продолжалось много лет. Я написал свой первый роман не о том, что произошло. Я написал его, чтобы прояснить то, что произошло. В любом случае, я не знал, что произошло. Я не знал, что умер. Я не знал, сколько это может длиться. Это покажет только время. В течение десятилетий после этого я продолжал возвращаться к происшествию на Франклин-ривер, пока не проехал в лодке по реке семьдесят или восемьдесят раз, пока уже не мог вспомнить, сколько раз, и всякий раз мне снились кошмары в течение предыдущих недель, кошмары, которые не прекращались, пока мы не проезжали тот порог, и только тогда я чувствовал, что у меня все получилось. Я увидел внутри себя нечто, с чем нужно было встретиться лицом к лицу, чтобы я мог снова жить. То, что я возвращаюсь, должно было бы меня озадачить. Но этого не происходит, особенно после того, как я преодолел этот рубеж.

Я – старые часы, которые раз в год приходится заводить, чтобы узнать точное время.

23

Как-то вечером в баре я встретил женщину, которая рассказала мне, что переспала с главным героем моего первого романа. Она никогда не встречалась с автором, но слышала, что он был тот еще урод. Я заметил, что уже слышал нечто подобное. «Придурок», – сказала она. «Придурок», – сказал я. «Странно, – сказала она, – как в книге все описывается совсем по-другому, даже если в жизни происходили те же самые события». «Странно», – сказал я. «Именно это я и пытаюсь вам сказать, – продолжала она. – Я ведь знала его, того, о ком этот придурок написал свою книгу. Я переспала с ним. Он не стоил этой книги. Он не стоил даже картонной подставки для пивного стакана. Он был ошибкой природы. Но это был точно он, можете не сомневаться. Да только он никогда не тонул».

Как-то мне позвонила другая женщина, злобно обвинив меня в том, что я украл для своей книги факты ее биографии, и потребовав, чтобы я ей признался, откуда мне известны точные подробности смерти ее лучшей подруги.

Откуда?

Такова жизнь. После этого я понял, что правда – это не совсем правда, даже если она таковой и была. После этого я понял, что врать о своей книге, в худшем случае, интереснее, чем говорить правду, а в лучшем – более правдиво. После этого я вспомнил совет, который известный писатель Т— дал мне много лет назад после выхода моего первого романа: «Сделай маску и носи ее». «Надень маску, и будешь в безопасности, – сказал он. – Надевай маску каждый день, когда появляешься на людях, и никогда не