Маньчжурский гамбит. Том 5 - Павел Барчук

обругал себя дураком. Ну покажу я такой листок с русским текстом маршалу Чжан Цзолиню, если придется на него надавить по какой-либо причине. И что дальше? Он посмотрит, а потом вежливо поинтересуется, что за чушь я сочинил?

Взял верхний лист, поднёс к лампе. Повертел так и эдак.

— Манью. Объясни мне одну вещь. Тут нет ни единой подписи. Ни печатей сторон, ни росчерков. Только вот этот круглый оттиск в углу. Что это вообще за бумага?

Девчонка придвинулась ближе, глянула, куда я показываю пальцем.

— Это канцелярская копия, князь.

— Поясни.

— Соглашение подписывали в двух экземплярах. Один забрал маршал, второй консул. Оба ушли к хозяевам в тот же день: маршальский в Мукден, японский с курьером в Токио. — Манью повела плечом. — А консульству надо с чем-то работать. Очиаи не может каждый раз посылать в министерство, чтобы вспомнить, сколько винтовок он обещал и на какой срок. Поэтому прямо при подписании писарь сел и снял с оригинала точную копию для дел консульства. Слово в слово. Подписей на такой не ставят, она не документ. Ставят только регистрационный штемпель канцелярии. Вот он.

— И этот листок лежал у японцев в шкафу.

— Верно, в шкафу. Пока люди отца его оттуда не вынули.

Я задумался.

Складно. И, что важнее, объясняет, почему бумагу вообще стоит показывать.

Как доказательство в суде она не годится — да мне суд самому нужен как рыбе зонтик. Зато она идеально подходит для другого. Такой текст нельзя сочинить. Ни один шантажист на свете не выдумает точную формулировку из японской канцелярии, не угадает номер регистрации и не подберёт те самые два иероглифа про наведение порядка. Человек, у которого эта бумага есть, тем самым сообщает всем заинтересованным лицам одну простую вещь: он в курсе содержания договоренностей.

Значит, копия нужна ровно такая же. Слово в слово, знак в знак.

И сделать её может только девчонка, сидящая напротив.

Вот тут как раз и кроется единственная закавыка, очень неприятная.

Проверить её работу я не смогу. Ни завтра, ни через год. Переставит два знака местами, выкинет строчку, поменяет цифру займа — для меня это будут одинаково ровные красивые столбики. Отдам такую копию в дело, а потом выяснится, что я всю дорогу размахивал перед носом у маршала японским рецептом от кашля.

Но…я рискну, черт подери.

Врать Манью невыгодно. Испорченной копией она бьёт не по мне, а по себе: этой бумагой девчонка собирается выкупать собственную жизнь, и кривой текст ей нужен ещё меньше, чем мне. Тут наши интересы совпадают до последнего иероглифа. Доверие вещь ненадёжная. Расчёт куда крепче.

— Манью.

— Слушаю.

— Сделаешь копию. Обе половины, китайскую и японскую. Слово в слово, ничего не пропуская и ничего не поправляя. Штемпель тоже перерисуешь. Хоть там ошибка писаря — переписывай вместе с ошибкой.

Девчонка выпрямилась, удивленно подняла одну бровь.

— Прямо сейчас, князь?

— Прямо сейчас. Здесь, за этим столом, при мне. И не дай бог что-то изменишь в тексте. Все равно узнаю.

Манью посмотрела на меня долгим взглядом. Типа, обиделась. Но промолчала.

— И сначала прочтёшь мне китайскую половину вслух, — добавил я,— Медленно, слово за словом, как написано. Хочу знать содержание точно.

В итоге провозились до самого рассвета.

Сперва она читала, я переспрашивал и уточнял. Потом взялась за перо, и в комнате часа на два повисла тишина, разбавленная только скрипом да потрескиванием поленьев в буржуйке.

Суть документа сводилась к следующему. Секретный меморандум. Стороны: маршал Чжан Цзолинь и консул Очиаи Кэнтаро. Японцы гарантируют тайные поставки оружия из Порт-Артура и заём на содержание дивизии. Маршал обеспечивает наведение порядка в Северной Маньчжурии.

Самыми важными, как оказалось, были как раз эти два иероглифа. Наведение порядка.

Когда девчонка отложила перо и подула на последний лист, я пересчитал бумагу. Сошлось.

Новую копию свернул и убрал во внутренний карман. Ее спрячу в другое место. Старую положил к печатям в сейф. Затем велел Манью идти отдыхать, что она с огромным удовольствием и сделала. Девчонка явно устала.

— Князь, — позвала меня китаянка уже от двери.

— Что?

— А как же долгий разговор?

— Разговор… — Я усмехнулся, покачал головой, — Забыл напрочь. Ладно, слушай коротко. Сегодня ты сделала полезное дело. Молодец, зачет в карму. Но до этого ушла ты в город, никому ничего не сказав. Если бы Хондзё тебе навредил, я бы узнал об этом только к утру.

Девчонка молчала. Слушала.

— Тебе, Манью, кажется, что ты играешь свою партию. Это не так. Мы сидим в одной лодке, и дырку в днище каждый может проковырять с любой стороны. Всё, иди спать.

Манью взялась за ручку двери, но снова обернулась.

— Вы говорите, что лодка одна, но сами сидите в другой, соседней, — сказала она.

— Возможно и так, — Я посмотрел ей в глаза, — Но самое важное, что обе лодки мои. Спокойной ночи.

Китаянка еще пару секунд пялилась на меня, потом выскользнула из кабинета в коридор. Створка закрылась.

Спать я не лёг. Вернее попытался, конечно, но не смог уснуть. Сел к печке, подкинул поленьев и просидел до серого рассвета, глядя на огонь.

Утро началось как обычно с суеты. У нас так каждый день.

Первым явился человек от Соломона Марковича.

И вот это, признаться, меня слегка удивило. За всё время знакомства ростовщик ни разу никого ко мне не присылал. Приезжал сам. В мороз, по темноте, хоть в шесть утра — всегда лично, потому что дела такого рода старый лис не передоверял никому из принципа.

А тут в контору поднялся незнакомый мужик лет сорока. Гладко выбрит, тёплое пальто, кожаная папка под мышкой. Держался безукоризненно: поздоровался, дождался приглашения и только после этого сел на краешек стула.

— Аркадий Львович, к вашим услугам, ваше сиятельство. От Соломона Марковича. Велено сперва передать вам записку.

Записку я развернул сразу.

'Дорогой Павел Александрович. Не сочтите за неуважение, что не явился лично. Рахиль со вчерашнего вечера чувствует себя дурно. Лежит, к доктору идти отказывается, а на все мои вопросы отвечает, что просто устала. Устала, вы подумайте. Полгорода на санях в шесть утра — это она не устала. А как вернулись домой — сразу устала. Старый Соломон, разумеется, ничего не понимает и понимать не желает.

Посылаю к вам моего стряпчего. Человек у меня двенадцатый год, бумаги составляет так, что к ним не придерётся ни