Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

пусть с первым светом, на следующий день, не останавливаемое теперь ничем, никакой пылью, никакими грязными разводами, входит огромное серое утро. Часто на Пасху бывает солнце, однако сейчас его нет. Но это неважно.

Главное, что мы теперь чистые. Начнем же новый этот год фарфоровыми и белокурыми. Пройдет время, и опять насядет на нас пыль и грязь. А пока – с Новым годом, с новым счастьем, с новой чистотой. С новым юным Пушкиным.

И рапунок жив, и никакой толщи воды над головой.

Счастье мое

«Я очень люблю осенние романы, – говорит мне однажды мой приятель. – Человек – он ведь еще и животное. И вот именно своей животной натурой осенью человек ощущает: скоро зима, снег, холод – добывать еду и греться вместе с кем-то безопаснее, чем одному. Страх приближающейся зимы. Поэтому романы, случающиеся осенью, более естественны и жизнеутверждающи».

Мне очень нравится эта его идея. Мне вообще нравится слушать людей: если вовремя замолчать, они всегда скажут необыкновенное.

«В основе любого осеннего романа – бессознательное стремление к безопасности. А весенние романы – они от дурашливости, – продолжает он. – Все вокруг готовится источать и/или уже источает. Источение одних, расточительство других – это весенние романы. Они от избытка. И как ужасны и чудовищны осенние разрывы. Расстаться в осень очень страшно, особенно до снега или в самом его начале. Потому что ужас – зима – ещё в полной мере не начался, но ты знаешь, что он неминуем. Да и зимой расставаться немногим легче. Так что тот, кто расстается в холодное время года, задолго до весны, – герой. И неважно, сам он решил или это сделали за него. В любом случае это, в общем-то, доблесть».

Я сижу, слушаю его и думаю, что я герой. Я часто расставался осенью. И пусть дни становились короче, а тьма за окном – тяжелей и чернильней, но придет снег, ляжет на все, и будет ощущение новой страницы. Хорошо расставаться осенью – всё как-то расставляется по своим местам.

У Геннадия Айги есть стихотворение, называется «Отъезд».

Забудутся ссоры,

отъезды, письма.

Мы умрем, и останется

тоска людей

по еле чувствуемому следу

какой-то волны, ушедшей

из их снов, из их слуха,

из их усталости.

По следу того,

что когда-то называлось

нами.

И зачем обижаться

на жизнь, на людей, на тебя, на себя,

когда уйдем

от людей мы вместе,

одной волной,

когда не снега́ и не рельсы, а музыка

будет мерить пространство

между нашими

могилами.

Как будто подслушал кто, и недавно в сети меня спросили: если выбирать, писать лучшие стихи на свете или быть любимым, – кто бы что выбрал? Я сразу ответил: «Я бы выбрал “обе две”». Люди удивились, сказали, что так не бывает. Но мне даже было лень спорить.

Это неправда, что всегда приходится выбирать. Что надо чем-то заплатить, потому что где-то на небесах договорились про такой обязательный обмен, как военнопленными.

Да нет же. Это ошибка. Небеса не рынок, там не надо торговаться. Счастье дается просто так. Нас обманули.

Это просто страх приближающейся зимы.

И однажды к тебе приходит разгадка: не надо ничего выбирать, как в той детской загадке про лодочника, волка, козу и капусту, а можно просто взять всех сразу, усадить в лодку и перевезти.

«Мееее», – говорит коза. «Оу-оу», – подвывает волк. А капуста молчит. Но вы отлично все вчетвером в лодке умещаетесь. И эта лодка не тонет.

«Дорогое мое счастье, какая ты была прелестная, хорошая, легкая на этом суматошном вокзале, – написал однажды Набоков своей жене. – Ничего я не успел сказать тебе, счастье мое. Но из окна вагона я видел тебя, и почему-то, глядя, как ты стоишь, локтями прижимая шубу и засунув руки в рукава, – глядя на тебя, на желтое стекло в вокзальном окне за тобой и на твои серые ботики – один в профиль, другой en trois quarts, почему-то именно тогда я понял, как я люблю тебя».

И еще в одном письме он Вере своей пишет: «Я тебя очень люблю. Нехорошо люблю (не сердись, мое счастье). Хорошо люблю. Зубы твои люблю».

Господи, как же можно любить зубы? А вот, получается, можно. Для этого они даже не должны быть очень хорошими.

Я люблю твои зубы, люблю твои потрескавшиеся губы, люблю твои близорукие глаза.

А ты меня?

Ни терки, ни воронки, ни мочалки

В подземных переходах больших городов, как лягушки на болоте, всегда сидели нищие. Их не схватит аист, не укусит змея. Пробегающие сердобольные прохожие им всегда в тоннеле что-нибудь подадут. То звякнет монетка, то прошуршит бумажка. Казалось, переходы и нищие были всегда. Но нет.

Один из первых подземных переходов был открыт в Москве 16 октября 1959 года. Это было у площади Маяковского под улицей Горького. Туда, на открытие, даже приезжал Никита Хрущёв.

«Пере-», «пере-». Перейди, переведи. Перескочи, перешагни.

Бог знает что ты будешь там бормотать в каменном переходе, ища пенсне или ключи. Хотя какое пенсне? Его же уже никто не носит.

С 16 октября 1959 года подземные коридоры стали строить во всех больших городах. Ну и там закипела жизнь. Нищих, конечно, в них в советское время не было, ни нищих, ни бродяг, просто им бы никто не позволил сидеть на корточках или коленках с картонкой в руках, зато скоро возникли киоски, палатки, телефонные будки. И казалось, они будут всегда. Но тоже нет.

Зайди теперь в подземный переход (бормоча себе под нос или молча, ища ключи или бумажник): голое пространство. Обещание послесмертного коридора. Это раньше там торговали в киосках пирожками, юбками, трусами, газетами. Потом опять как языком слизало. И только в последнее время что-то сдвинулось: стали возвращаться торговцы, организованные, прилизанные, подземные. То одна волна, то другая.

А ведь коридор – это настоящее сакральное место для человека.

…Длинный темный коридор в коммунальной квартире, заваленный всяким хламом. Это не жилое помещение: туда можно выставить не очень нужные вещи. Значит, коридор – это что-то временное, но такое, что может и должно стать вечным. Вечный велосипед, который уже никуда никогда не поедет (но он был, он летел, звенел, он часть твоего детства, да что это я: он и есть твое детство), какие-то коробки с книгами, которые никто никогда уже не