Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Мило. Курьер Мухаммад Бобоевич Кулиев, наверное, тоже бы тебя так оценил.

(Третий волхв заворочался на диване со своим тюбиком твердых духов «Быть может». Не может быть, волхв, не может. Спи, горемыка, дальше.)

Мы просто пожилые дети, заблудившиеся на первоянварском ветру.

Недавно разговаривал в фейсбуке под одним из постов (я повесил фотографию, советскую, давнишнюю, из шестидесятых годов: стоит ребенок весь в снегу, маленький, лет четырех-пяти, а мама только что мыла пол, и вот пришло это горе луковое).

И моя подруга написала:

Мне мама рассказывала про свои муки совести. Однажды зимой ей было утром не встать – ну не встать, и всё. А мне в садик. Садик во дворе. Она меня одела и говорит: ты дойдешь сама? Мне было три года. Семь утра, ночь, зима. Я говорю: «Дя!» Такая же вон, как на вашей картиночке. И она смотрит на меня в окно и плачет. Что я там одна чух-чух в садик. А я не плакала, мне было приключение. А мама забыть не могла до конца жизни.

Я бы тоже не забыл.

Или вот еще одно свидетельство:

Моя свекровь, ну то есть мама моего мужа, отправляла его одного трехлетнего в садик, потому что им нужно было на работу с папой, то есть свекром, и нельзя опаздывать. Муж рассказывал, что по дороге в садик рабочие шли и направляли его, если он спросонья сбивался с дороги. Я до сих пор с ужасом про это думаю.

Я вот тоже с ужасом думаю об этом сонном ребенке, то есть новогоднем ангеле, который идет, трехлетний, в садик, а незнакомые добрые дядьки направляют его, если он сбился с пути.

Иногда мне кажется, что мы все сбились с пути. Что уже ничего хорошего в нашей жизни не будет.

Но ведь это не так.

Первого января 1919 года родился Сэлинджер, который, как и я, не мог похвастаться приятным характером (например, он никогда не вызывал своей заболевавшей дочери врача, да и с разными эзотерическими практиками слишком много колдовал), зато оставил нам прекрасную книгу, а еще однажды сказал: «…основная разница между счастьем и радостью – это то, что счастье – твердое тело, а радость – жидкое».

Как же это круто.

Это значит, что радость может утечь, а счастье нет.

Это значит, что счастье – это твердые, а не жидкие духи.

Это значит, что счастье могут сменить несчастье или отсутствие счастья, но, пока оно есть, оно сухо и неизменно.

Даже в эскапизме, даже в отречении, в мрачном неприятии может быть счастье.

В моей коллекции из интернет-шепотов и криков есть еще одна выписка. Писатель Игорь Савельев недавно поделился воспоминанием:

Подруга моей бабушки Галина Никитична обзванивала всех 31 декабря в восемь-девять часов вечера, чтобы сообщить, что она ложится в десять, потому что при демократах и праздник не праздник.

Это я, я – та самая Галина Никитична. Я тоже ничего хорошего не жду ни от демократов, ни от консерваторов. И вообще ничего не жду. Просто дайте мне немного покоя, побольше денег и чтобы не болела спина. И разрешите мне быть в это новогоднее утро мрачным и злопамятным.

…Первый волхв, тот, который с шоколадной конфетной фольгой, просыпается, смурной и помятый, зовут его Володя.

Второй волхв, тоже заснувший прямо в одежде на полу, продрал новогодние глаза и смотрит, молодой и прекрасный, на персиковый джем. Его зовут Виталик.

И третий проснулся и оказался девушкой. У нее тюбик с сухими духами «Быть может» (не может быть: эти духи никогда и не выпускались в твердом виде).

Ну вот и всё.

С новым годом, товарищи. С новым сухим остатком.

Знайте, что я, если вам нужно, всегда рядом.

И что вы все, как один, самые лучшие люди на этой лживой январской земле.

Небо, которое тебя съест

Никогда не слышал раньше этого слова. А двенадцатилетний мальчик слышал.

Он сказал, проходя через долгий и пустой застекленный коридор где-то в шереметьевском аэропорту: «Настоящее лиминальное пространство».

Я сам этого мальчика не видел: мне про него рассказали.

Так я и узнал, что такое «лиминальный».

Это межеумочный, пограничный, поворотный.

Это то, что вызывает тревогу.

…Человек оглядывается в последний раз на свою пустую квартиру перед тем, как съехать. Голые стены, вынесенная мебель, где-то валяется на полу листок («…если когда-нибудь, в дымный апрель, вы вдруг вспомните обо мне…» – не волнуйся: никто не вспомнит). В этой квартире даже может появиться эхо. Это больше не твой дом.

Вот это все и называется лиминальным.

Пустой коридор школы. Ночной коридор больницы. Игровая площадка без детей. Пустой дворец. Морг.

Нам там неуютно.

Мы дневные существа с большими глазами. Когда-то мы вышли из редеющих тропических лесов в колыхающуюся саванну и сперва испугались ее. А потом уже испугались и ле́са. Так и зависли между ними: между полем и чащей, между лугом и рощей. Любим дачу, но хотим, чтоб лес не наступал. Любим лес, но хотим, чтобы он был посветлее, почище, без буераков, окультуренным, с нежными ландышами, лучше бы – парком.

Не поэтому ли самые умные спрятались потом от бескрайних саванн в пещеры?

«Я очень люблю фотографии коридоров, арок, туннелей», – сказала моя подруга, а я подумал: «Наверное, это в нас тоже от наших ушедших во тьму первобытных предков». Что-то древнее, эволюционное. Застраховаться от тигра, льва, непогоды, набрать корнеплодов и ягод, прижаться спиной к стене, развести у входа огонь.

Не поэтому ли мы так любим Венецию? Во-первых, тонет, во-вторых, узкая. Город-пещера. Однажды я жил там семь дней в старинном многоярусном доме. Два этажа, тесные комнаты, высокие окна, а на втором – винтовая лестница с люком на крышу. Терраса. «Мы будем тут часто сидеть», – сказала моя подруга.

Мы сидели там не больше тридцати минут в день.

Всё остальное время мы прятались в доме по комнатам, пили вино в зале с камином, шуршали бумагой сэндвичей, делали пасту с оливками. Нежные ландыши, не перенесшие лиминальность крыш.

У Левитана есть картина – «Над вечным покоем». Там явлена нам, как на ладони (причем в абсолютно прямом смысле), вся наша межеумочность, половинчатость, вся наша противоречивая жизнь. С одной стороны, огромное небо, облака-великаны, река, а с другой стороны (и это уже не вводное слово) – замкнутость жизни, церквушка, немного деревьев, жалкий погост.

И свет горит в оконце.

Я хотел написать: «Наверное, батюшка,