Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

намёков, без недомолвок, без красивых метафор. Просто — три слова. «Я тебя люблю». Или «Я люблю тебя». Как хочешь. Но чётко. Чтобы боги слышали. Чтобы земля слышала. Чтобы мёртвые в Нави слышали.

Я повернулась к Яру. Он стоял в двух шагах, бледный, с мокрыми от слёз глазами, с дрожащими губами. Луна освещала его лицо, делая его почти прозрачным, будто он был сделан из стекла, которое вот-вот разобьётся. Взяла его за руку, посмотрела в глаза — в эти янтарные, тёплые, родные глаза, которые сейчас стали карими, почти чёрными от напряжения.

— Я люблю тебя, — сказала. Громко, чётко, чтобы каждое слово отпечаталось в воздухе, в земле, в звёздах. — Яромир. Не как Змея, не как должника, не как демона. А как мужчину. Как того, кто варил мне кофе по утрам. Кто учился готовить пиццу с ананасами и поджигал сковородки. Кто прикрывал меня от Антона и от Оли. Кто танцевал со мной на лугу, когда трава светилась. Кто водил меня в Навь и держал за руку на Калиновом мосту, когда я плакала. Кто показал мне мою маму и мою девочку. Я люблю тебя. Безумно. Навсегда. Наперекор всему — тебе, Купала, слышишь? Наперекор тебе! Наперекор твоим правилам! Наперекор твоим проклятиям! Я люблю его, и ты ничего с этим не сделаешь!

Тишина. Даже ветер затих. Даже свечи на пне перестали гореть — пламя замерло, будто его заморозили, будто время остановилось. Только луна светила, только костёр трещал, да где-то вдалеке ухнула сова, и её крик прокатился по лесу, как похоронный плач.

Купала засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом — раскатисто, как гром, который сотрясает небо, как землетрясение. Его смех отдавался в деревьях, в земле, в наших грудных клетках, заставляя сердце биться чаще. Водяной зажал уши руками. Домовой заплакал и спрятался за пень.

— Какие трогательные речи, — сказал он, вытирая несуществующие слёзы кончиком рукава. — Прямо как в театре. Жаль, что у меня нет попкорна. Но ты забыла, смертная. Любовь — это не просто слова. Это сила. А силу можно забрать.

Он щёлкнул пальцами. Раз — и внутри меня что-то оборвалось. Как струна на гитаре, как нитка, на которой держались все чувства — все радости, все печали, вся страсть, вся нежность, все слёзы, весь смех. Я услышала этот звук — тонкий, хрустальный, как звон разбитого бокала.

Почувствовала, как тепло уходит. Сначала из груди — пустота, холод, как будто туда положили кусок льда. Потом из живота — там, где всегда был жар, когда смотрела на Яра, теперь стало пусто, как в заброшенном доме, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Потом из пальцев, из губ, из глаз. В голове прояснилось — но эта ясность была пугающей. Никаких эмоций. Только факты, только логика, только холодный расчёт. Смотрела на свои руки — они были чужими, как будто не моими.

— Что... что ты сделал? — прошептала. Губы не слушались, но всё равно произнесла эти слова, потому что знала — так надо. Потому что внутри ещё теплилась искра — последняя, умирающая.

— Забрал то, что ты мне предложила, — Купала улыбнулся. Улыбка была красивой и жуткой одновременно — как ледяная скульптура, как зимний сад, где все цветы замёрзли насмерть. — Твоя любовь запечатана. Отныне ты не будешь знать радости, нежности, влечения. Только холод. Вечный, как Навь. Как та река Смородина. Как моя душа.

Смотрела на него, потом на Яра. Он стоял на коленях — не заметила, когда он упал. Его тело менялось. Огненные крылья, которые я трогала в спальне — горячие, живые, мерцающие — исчезали. Сворачивались, таяли, как дым от костра, поднимались в небо и растворялись в лунном свете, оставляя за собой только запах гари. Шрамы на спине — те, которые целовала, которые помнила на ощупь — бледнели, становились розовыми, потом белыми, потом исчезали совсем, оставляя только гладкую кожу, новую, как у младенца. Ожог на его запястье — чёрный, мёртвый, пульсирующий — начал светлеть, превращаться в серый, потом в бледно-розовый, потом исчез совсем, как будто его и не было. Он смотрел на свою руку, и в его глазах была такая боль, что Лена отвернулась.

— Яр? — позвала. Голос ровный, без интонации, как у робота. Слышала себя со стороны и не узнавала.

Он поднял голову. Глаза — не алые, не янтарные, а карие. Обычные, человеческие, тёплые, но без того внутреннего огня, который горел в них всегда. В них не было магии. Только боль. Боль от того, что он видел моё лицо — пустое, равнодушное, как у куклы.

— Алиса, — сказал он. Голос севший, хриплый, как у человека, который только что выжил в пожаре. Попытался встать, но ноги не слушались, и он опёрся на руку, стоя на одном колене.

Смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни тепла, ни желания, ни боли. Просто смотрела на мужчину, который стоял на коленях в грязи и траве, и думала: «Он красивый. Наверное. Раньше я бы это чувствовала. А теперь — просто факт. Как то, что трава зелёная, а небо тёмное, а костёр горит».

— Поздравляю, — сказала равнодушно. Голос не дрожал. — Ты свободен. Проклятие снято. Ты человек.

— Алиса, — он протянул руку. Пальцы дрожали, как осиновые листья. — Ты... ты не чувствуешь?

— Нет, — посмотрела на его руку, но не взяла. Рука была красивой, сильной, с длинными пальцами, с едва заметными шрамами от старого меча. Просто рука. Просто конечность. — Купала забрал любовь. Всю. Я теперь пустая. Как выжженное поле. Как эта поляна после пожара.

— Не пустая, — сказал Яр, вставая. Он шатался, как будто только что научился ходить, как будто его тело было ему чужим. — Ты просто забыла. Но я помню. И буду помнить за двоих. За троих. За всех.

— Не надо, — отвернулась. — Отвези меня домой. У меня завтра... — запнулась. — У меня нет работы. Я уволилась.

— Тогда отвезу тебя домой просто так.

— Хорошо.

Лена всхлипнула. Я услышала — звук был громким в тишине, как разбитое стекло. Катя закрыла лицо руками, и её плечи затряслись. Марфа перекрестилась на луну — три раза, мелко, истово, шевеля губами в безмолвной молитве. Домовой заплакал, вытирая слёзы бородой, и его всхлипы были похожи на писк мыши. Водяной вздохнул, и от его вздоха повеяло