Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— А ты хотела лёгких путей? — Марфа поджала губы, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на материнскую жалость. — Любовь — это риск. Всегда. Даже без богов. Даже без проклятий. Ты думаешь, твоя мать не рисковала, когда рожала тебя? Рисковала. И ты родилась. И ты выросла. И ты стала сильной.

— А что если я скажу «не хочу»? В момент его уязвимости. Веда сказала, что это лёгкий выход.

— Лёгкий? — Марфа усмехнулась, и в усмешке была горечь. — Убить любимого — это лёгкий выход? Ты себя слышишь? Это самый тяжёлый путь. Ты потом будешь каждую ночь просыпаться в холодном поту, вспоминая его лицо. Каждое утро смотреть на ожог и знать, что могла его спасти, но не решилась. Каждую минуту — слышать его голос, который сказал «я люблю тебя».

— Нет, — я опустила голову, сжимая кружку так, что пальцы побелели. — Не лёгкий. Но простой. Просто сказать два слова, и всё закончится.

— Простой — не значит правильный. Веда хочет, чтобы он страдал. Ты хочешь, чтобы он жил. Или чтобы вы оба жили. Выбирай.

— Я выбираю рискнуть, — сказала твёрдо, поднимая глаза. — Лучше сгореть, чем забыть. Или чем убить. Я не хочу быть пустой. И не хочу, чтобы он умирал.

Марфа кивнула, будто только этого и ждала. Взяла мою руку, погладила ожог. Её пальцы были сухими, тёплыми, пахли травами.

— Золотой, — сказала. — Это хороший знак. Не бойся. Сердце умнее головы. Голова придумывает страхи, а сердце знает, как любить.

— А если сердце ошибается?

— Не ошибается. Ошибается голова. Сердце — никогда. Запомни это, Алиса. Когда будешь стоять перед Купалой и смотреть ему в глаза — слушай только сердце. Оно не подведёт.

— Тогда иди, — она поднялась, поправила косынку. — Он на Лысой горе. Ждёт. Сидит у зеркала с самого утра, не ел, не пил. Переживает.

— А вы?

— А мы подтянемся к ночи. С Леной, Катей, травками, заклинаниями. Может, и леший заглянет, если время будет. Я ему наказала.

Она протянула мне пузырёк — новый, с мутной жидкостью, на дне плавали какие-то травинки, мелкие, похожие на хвою.

— Выпей перед выходом. Для храбрости. И для ясности ума. Только не сразу, глотками. А то сердце остановится, мне потом отвечай.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше возвращайтесь живыми. И носки мне потом верни — я для вашей двойни вяжу, не пропадать же добру.

Я встала, поцеловала её в морщинистую щёку. Кожа у неё была мягкая, тёплая, пахла старушечьими духами — розами, что ли. Она отмахнулась, но я заметила, как блеснули её глаза — влажные, как у бабушки, которая провожает внучку на войну.

17:00. Лысая гора. Опушка.

Таксист на этот раз был другой — не Зафар, а молчаливый мужчина в кепке, с сигаретой в зубах, с лицом, изрытым оспинами. Он высадил меня у знакомого указателя, покосившегося, с надписью «Лысая гора — 500 м». Внизу кто-то маркером приписал «не ходи, убьёт», а ниже — «шутите, да?». Я усмехнулась. Первый раз меня это напугало. Теперь — нет.

Солнце клонилось к закату, воздух был тёплым, пах хвоей, смолой и нагретой за день корой. Птицы щебетали, где-то стучал дятел — тук-тук-тук, мерно, успокаивающе. Я пошла по тропинке, той самой, по которой бежала тогда, в первую ночь. Тогда я боялась. Сейчас — нет. Сейчас внутри была только решимость и странное спокойствие, как перед прыжком в воду с вышки. Я сделала глоток из пузырька Марфы — горько, обжигающе, по телу разлилось тепло.

Тропинка петляла между стволами, корни вылезали из земли, цеплялись за кроссовки. Я не спотыкалась — шла ровно, глядя вперёд. Лес шумел, ветер трепал волосы, где-то вдалеке лаяла собака. Обычный лес. Обычный вечер. В котором решается моя судьба. Я думала о маме, о девочке в белом платье, о том, что если я сейчас сломаюсь — они будут смотреть на меня с того света и разочаруются. Я не хотела их разочаровывать. Не хотела разочаровывать себя.

Поляна открылась внезапно. Та же круглая поляна, окружённая кривыми соснами, тот же пень в центре. И он.

Яр сидел на пне, обхватив голову руками, локти упёрты в колени. Рядом — зеркало, то самое, из прихожей. Оно стояло, прислонённое к коре, и отражало закатное небо — розовое, оранжевое, с первыми звёздами, с тонкими облаками, похожими на перья жар-птицы. На земле — три свечи, красные, не зажжённые, и спички в коробке.

Он поднял голову, когда я вышла из леса. Глаза красные, опухшие — он плакал. Наверное, долго. Щёки мокрые, волосы растрёпаны, на лбу прилипла хвоя. Футболка в пятнах — то ли от слёз, то ли от травы, на которой он сидел. За всё время, что я его знала, я не видела его таким уязвимым. Даже в Нави, даже на лугу.

— Алиса, — сказал тихо, хрипло. — Ты пришла.

— Пришла, — я подошла, села рядом на пенёк. Кора была шершавой, тёплой от солнца, пахла смолой. — Я не знаю, правда ли ты меня обманываешь. Не знаю, верить ли Веде. Не знаю, что будет сегодня ночью.

— Я не обманываю, — прошептал он, и в голосе было столько боли, что у меня защемило сердце. — Клянусь всем, что у меня есть. А у меня есть только ты.

— Не надо клясться. Я не верю клятвам. Я верю поступкам.

— Каким?

— Ты остался, когда я тебя выгнала. Ты ждал. Ты не ушёл навсегда. Ты мог бы уйти в Навь, исчезнуть, но ты пришёл сюда. Сидишь и ждёшь. Это поступок.

Я взяла его за руку. Пальцы были холодными — впервые за всё время, даже холоднее, чем у Веды. Я сжала их, стараясь передать своё тепло, своё дыхание, свою жизнь.

— Я выбираю тебя, — сказала, глядя в глаза. — Не знаю, что будет. Может, сгорю. Может, стану пустой. Но я выбираю рискнуть. Сгореть. Но не забыть.

Он смотрел на меня, и по его щекам снова потекли слёзы — молча, без всхлипов, без звука. Просто слёзы, одна за другой, как дождь по стеклу.

— Я люблю тебя, Алиса, — сказал. — С первой секунды. Как ты брызнула в меня баллончиком. Ты была такая злая, красивая, напуганная. Я понял — вот она.

— Идиот, —