Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

Я стояла посреди комнаты, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Яр — напротив, бледный, растерянный, с чёрным ожогом на запястье. Веда сидела в кресле, сложив руки на коленях, и наблюдала за нами, как за представлением. В гостиной было душно. Солнце светило в окна, но мне казалось, что я нахожусь в склепе. Кощей спрятался под диваном, не высовывался, только кончик хвоста нервно дёргался.

— Уходи, — сказала я Веде.

— Хорошо, — она встала, поправила платье. — Но помни: у тебя есть выбор. Ты можешь сказать «не хочу» в момент его уязвимости. Я скажу, когда это будет. Тогда он умрёт, а ты останешься с памятью. Лёгкий выход.

— Я не убиваю.

— Уже убила, — она посмотрела на ожог на моём запястье. — Каждый день, когда он рядом, он умирает по чуть-чуть. Ты просто не замечаешь.

Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком, и в квартире стало тихо — только тикали часы на стене да Кощей возился под диваном, поскуливая.

Я повернулась к Яру.

— Это правда? Чёрный ожог — твоя смерть?

— Да.

— А жертва? Купала хотел, чтобы ты отдал меня?

— Хотел. Но я отказался, — он не отводил взгляда, но его голос дрожал, как натянутая струна.

— Почему ты мне не сказал?

— Боялся, — он опустил голову. — Боялся, что ты уйдёшь. Что решишь, что я — чудовище.

— Ты и есть чудовище! — крикнула, и слёзы подступили к горлу.

— Да, — он поднял глаза. — Но я тебя люблю.

— Любовью не оправдывают ложь!

— Я не лгал. Я просто... не договаривал.

— Это одно и то же!

Я отвернулась. Подошла к окну, сжала подоконник так, что побелели костяшки. За стеклом шумел город, летали голуби, кто-то играл на гитаре. Обычная жизнь. В которой мне предстояло убить или умереть.

— Уйди, — сказала тихо.

— Куда?

— Не знаю. Просто... не могу на тебя смотреть.

— Алиса...

— Уйди, пожалуйста! — я ударила кулаком по подоконнику, и боль в пальцах отвлекла на секунду.

Он молча взял куртку, натянул кроссовки. Вышел в прихожую. Остановился на пороге, держась за ручку двери.

— Я буду ждать, — сказал. — На Лысой горе. Сегодня ночью.

— Я не приду.

— Придёшь, — он улыбнулся — криво, грустно, с какой-то безнадёжной нежностью. — Потому что любишь.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

12:00. Квартира Алисы, гостиная.

Сидела на диване, смотрела в стену. Кощей выполз из-под дивана, прыгнул на колени, замурлыкал. Я гладила его механически, не чувствуя. Шерсть была мягкой, тёплой, пахла солнцем и кошачьим кормом — но эти запахи не пробивались сквозь пелену отчаяния.

В голове крутились слова Веды. «Если скажешь «не хочу» в момент его уязвимости — он умрёт. Лёгкий выход». Какой же это лёгкий выход — убить любимого? Это самый тяжёлый. Но другой выход — стать пустой. Потерять себя, свою память, свою любовь. Превратиться в ходячую куклу, которая помнит, что когда-то чувствовала, но не помнит, как. Я смотрела на свои руки — они дрожали. Ожог светился золотом, ровно, спокойно, будто ничего не случилось.

Я закрыла глаза. Представила его лицо — его улыбку, его руки, его глаза, которые меняли цвет от янтарного до алого. Представила, как он варит кофе по утрам, как гладит Кощея, как поёт в караоке низким баритоном. Как в первую ночь прижал меня к стене лифта и сказал: «Я хочу тебя. Но не сейчас». Как танцевал со мной на лугу, светящемся траве.

— Что мне делать, Кощей? — спросила кота.

Он мяукнул. Потом спрыгнул с колен, подошёл к входной двери, поскрёбся.

— Яр не вернётся, — сказала. — Я сама его выгнала.

Кот сел у двери, уставился на неё. Будто ждал.

13:00. Звонки от Лены.

Телефон зазвонил — резко, громко, вырвал из оцепенения. Лена. Я сбросила. Она перезвонила. Я снова сбросила. Она написала в чат: «Алиса, ты где? Яр звонил, сказал, что вы поссорились. Что случилось?»

Я смотрела на экран, не отвечая.

«Алиса! Я приеду!»

«Не надо», — наконец набрала дрожащими пальцами, делая ошибки, стирая, переписывая.

«Что значит не надо? Ты в порядке?»

«Не в порядке. Но буду».

«Я сейчас возьму такси».

«Лена, не надо. Пожалуйста. Я сама разберусь».

«Ты всегда так говоришь. И всегда не разбираешься».

«В этот раз разберусь».

«Во что ты вляпалась?»

«В любовь, Лена. В самую дурацкую любовь на свете».

«Это не дурацкая. Это настоящая. Держись. Я рядом».

Я убрала телефон, не отвечая. Кощей всё сидел у двери.

14:00. Набережная.

Я вышла из дома. Ноги сами понесли меня к реке, мимо Марфиной двери, мимо магазинов, мимо людей, которые жили своей обычной жизнью. Солнце было высоко, жара стояла такая, что асфальт плавился, воздух дрожал над мостовой. Пахло бензином, жареными семечками, пылью и ещё чем-то сладким — вафлями из ларька.

На набережной было людно. Дети бегали по дорожкам, влюблённые сидели на скамейках, старики кормили голубей. Я села на свободную скамейку у парапета, уставилась на воду. Река текла медленно, мутно-зелёная, отражающая облака и солнце. Ветер трепал волосы, доносил запах воды и водорослей, лёгкой прохлады. Где-то играла музыка — уличный музыкант на саксофоне выводил грустную мелодию, от которой щемило в груди.

Я смотрела на воду и думала. Думала о том, что Веда — такая же жертва, как и я. Её предали, обманули, превратили в чудовище. И теперь она хочет, чтобы я страдала так же. Но я не хочу. Я не хочу умирать. Не хочу, чтобы умирал он. Не хочу становиться пустой.

Я достала телефон, посмотрела на фотографию — мы с Яром в караоке, он обнимает меня за талию, я смеюсь. Лена сделала этот снимок, подловила момент, когда мы не позировали, а просто были счастливы. На нём мы выглядели как нормальная пара. Как люди, у которых есть будущее. Я провела пальцем по экрану, по его лицу.

«Я не буду убивать, — сказала себе. — И не стану пустой. Найду третий путь. Обману Купалу. Спасу его. Спасу себя».

Встала. Вдохнула полной грудью — воздух пах рекой и свободой. Написала Лене: «Сегодня ночью на Лысой горе. Будьте с Катей. И Марфу захватите».

«Мы будем. А Яр?»

«Тоже будет. Я его верну».

«Ты его не теряла».

«Знаю».

Я убрала телефон. Взяла такси до дома. По пути смотрела