Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Не спеши, — прошептал он в ответ на нетерпеливый стон. — Вся ночь впереди.

Потом бельё — он снял его зубами, опустившись на колени, глядя снизу вверх. В его глазах горели золотые искры. Дрожала, но не от холода — от предвкушения, от любви, от того, что он делает это так, будто я — единственная женщина на земле.

— Теперь я, — сказала, отстранившись.

Расстегнула пуговицы на его рубашке — одну за одной, не торопясь. Провела ладонями по груди, по шрамам, по ключицам. Поцеловала каждый шрам, каждый бугорок зажившей кожи. Он вздрагивал под губами, тихо постанывал, и эти звуки пьянили сильнее любого вина. Стянула джинсы, он помог, высвободился из них одним движением. Лёг на меня, горячий, тяжёлый, пахнущий дымом и мятой. Его кожа горела, и горела вместе с ним.

— Люблю тебя, — сказал он, глядя в глаза.

— Докажи, — ответила, обхватывая его ногами.

Самый огонь. Любили друг друга долго. Не буду описывать каждое движение — это слишком личное, слишком интимное. Скажу только: это было исступлённо, нежно, грубо, бережно — всё сразу. Меняли позы, задыхались, стонали, смеялись сквозь поцелуи. Теряла счёт времени — может, час, может, два, может, вся ночь пролетела как одно мгновение. Он был везде: сверху, снизу, сзади, внутри. Чувствовала его каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом. Пальцы впивались в его плечи, оставляя красные следы. Его руки скользили по спине, по ягодицам, по внутренней стороне бёдер, заставляя выгибаться и стонать громче.

Кончала раз за разом, сбилась со счёта после пятого. Каждый раз он шептал моё имя, и каждый раз это звучало как молитва.

В какой-то момент была сверху. Вцепилась в его плечи, сама задавала ритм, сама решала, как глубоко, как быстро. Он смотрел снизу вверх, и в его глазах было что-то первобытное, животное, нечеловеческое — и одновременно такое родное, что хотелось плакать. Волосы рассыпались по плечам, касались его груди, и он ловил их губами, целовал, вдыхал.

И вдруг увидела.

За его спиной, из лопаток, начали прорастать крылья. Сначала тонкие, прозрачные, как крылья стрекозы на рассвете. Потом они стали плотнеть, наливаться огнём, становиться алыми, золотыми, пульсирующими в такт его дыханию. Они росли, раскрывались, заполняли всю комнату, и от них исходило тепло, как от летнего солнца. Кончики крыльев искрились, рассыпали золотую пыльцу, которая оседала на простынах, на руках, на его лице.

— Яр, — прошептала, замирая.

— Не бойся, — его голос был низким, хриплым, но спокойным.

— Не боюсь, — честно ответила. — Они красивые.

Протянула руку, коснулась крыла. Оно было горячим, но не обжигало — как живое, как часть его тела, как продолжение его души. Провела пальцами по краю крыла, ощущая подушечками что-то похожее на языки пламени, застывшие в воздухе. Он застонал — не от боли, от удовольствия, от того, что трогаю то, что никто никогда не трогал.

— Ты прекрасен, — сказала.

— Ты тоже, — ответил он, переворачивая на спину.

Он вошёл снова, медленно, глубоко, и крылья раскрылись полностью, закрывая от света свечей, от луны, от всего мира. Только мы, только огонь, только эта ночь, которая казалась вечностью. Обхватила его лицо руками, притянула к себе, поцеловала. Сквозь поцелуй шептала: «Люблю тебя, люблю, люблю». Он отвечал тем же, и слова тонули в губах, в дыхании, в стонах.

Кончили вместе — так, что мир взорвался золотыми искрами, а крылья вспыхнули ярче солнца и медленно опали, оставив только шрамы на его спине и пульсирующее тепло внутри.

Навь. Река Смородина. Калинов мост. Не знаю, когда переместились. Может, во сне, может, наяву — границы между реальностью и Навью стёрлись той ночью. Открыла глаза и поняла, что лежу на серой земле, а рядом сидит Яр, голый, но крылья исчезли — только шрамы на спине, которые целовала минуту назад. Воздух здесь был холодным, сырым, пахло железом и полынью. Вдалеке слышался глухой шум — река Смородина текла по чёрному руслу, не отражая света.

— Зачем мы здесь? — спросила, садясь. Земля под ладонями была пыльной, сухой, как старая глина.

— Ты должна кое-кого увидеть, — ответил он, помогая встать. — Она ждёт.

Он взял за руку, повёл к Калинову мосту. Тонкий, белый, прогибается под ногами, внизу — чёрная вода Смородины, гладкая, как зеркало, без единой ряби. Смотрела в неё и видела не своё отражение, а звёзды — там, глубоко, будто река была не водой, а космосом. Под мостом тянуло холодом таким, что зубы начинали стучать. Яр сжал ладонь сильнее, передавая тепло.

На том берегу стояла она.

Маленькая, трёхлетняя, в белом платьице, босиком на серой земле. Волосы светлые, кудрявые, собраны в два хвостика. Глаза — мои, серо-зелёные, с длинными ресницами. Она улыбалась — той улыбкой, которая разрывает сердце на части.

— Мама, — сказала тонким звонким голосом.

Упала на колени, прямо на серую пыльную землю. Слёзы хлынули сами собой. Земля была холодной, жёсткой, она царапала кожу сквозь тонкую ткань, но не чувствовала ничего, кроме этой встречи.

— Ты снова здесь, — прошептала.

— Я всегда здесь. Жду тебя. Жду, когда ты будешь готова.

— Готова к чему?

— К счастью, — она подошла ближе, но не коснулась. — К тому, чтобы отпустить меня. И остаться с ним.

Яр отошёл в сторону, оставил нас одних — стоял на мосту, босой, с мокрыми волосами, и смотрел. Знала, что он не вмешается, даже если разрыдаюсь в голос.

— Он хороший, — сказала девочка. — Вижу его сердце. Оно горит, но не сжигает. Как твоё. Вы похожи.

— Откуда ты знаешь?

— Всё вижу. Оттуда, — она подняла руку к серому небу. — Там много звёзд. Каждая звезда — чья-то жизнь. Смотрю на вашу. Она яркая. Ярче всех.

— Не знаю, что делать, — призналась, вытирая слёзы. — Боюсь выбрать неправильно.

— Не бойся. Твоё сердце уже выбрало. Ты просто не хочешь себе признаться.

— А если не получится? Если любовь окажется недостаточно сильной?

— Получится, — она улыбнулась. — Ты сильная, мама. Ты справишься. А я буду смотреть. И гордиться.

— Прости меня, — слёзы снова потекли. — Прости, что не уберегла. Прости, что упала на льду. Прости, что не могу тебя обнять,